Н.А.Морозов / «Христос». (10) «Миражи исторических пустынь» / Часть III


Глава VI.
Рустем и Зораб
(Образчик поддельных рассказов из царственной книги Шах-Наме)

Рассмотрим теперь немного и персидскую классическую литературу. Ее произведениями не придают пока такой глубокой древности, как только что исследованным нами индусским произведениям. Нам говорят, что знаменитый персидский поэт Абдул Казем, с тем же именем, как и автор Корана, но прозванный Фирдуси (ум. 1020 г.), то есть ………………… написал «Царственную книгу» (Шах-Наме по-персидски), живя под покровительством Магомета Газнийского в городе Газни в Афганистане.

В этом большом сборном произведении оказывается около 60 тысяч стихотворных двустрочий, воспевающих деяния иракских и иранских (т. е. персидских) царей и героев домагометанской древности. Считая магометанство установившимся в этих странах в VII веке, их относят обычно к первым векам нашей эры. А с нашей точки зрения, признающей автором Корана чуть ли не самого Фирдуси (так как Коран стал достоверно известен только со времени его покровителя Магомета-Газни), время действия можно отнести на начало XI века, или даже позже, так как все приписываемое Фирдуси, принадлежит необязательно ему. Не будем забывать, что первая книга сборника «Шах-Наме» вышла по-персидски с французским переводом лишь в 1878 году в издании Моля, выпустившего в промежуток 1838—1878 годов семь томов, причем повесть-поэма Рустем и Зораб была «открыта» одною из первых.

В лингвистическом отношении здесь заслуживает особенного внимания то, что все собственные имена ее героев и героинь благозвучны для европейского уха и что ни при одном из них нет обычных семантических приставок — Бен или Бени, Абу или Абул. Но ведь это то же самое, как если б в романе из русской жизни вы не смогли найти ни одной фамилии, кончающейся на ОВ или на ИН. Выходит, как будто эти имена придумывал француз или вообще западный европеец, писавший в том же вкусе, как это делалось и в других подражаниях воображаемому арабскому стилю, так частых во времена крестовых походов. А города и местности здесь все фантастические.

Рассмотрим же структуру и содержание этого произведения по переводному изложению Жуковского, как наиболее известному у нас. Оно совершенно достаточно, чтобы судить о структуре рассказа, которая одна лишь и нужна для нас.

Вот его начало:

Заря едва на небе занялася,

Когда Рустем, Ирана богатырь,

Проснулся. Встав с постели, он сказал:

— Мы на царя Афразиаба

Опять идем войною;

Мои Сабульские дружины

Готовы; завтра поведу

Их в Истахар, где силы все Ирана

Шах Кейкавус для грозного набега

Соединил. Но чем же я сегодня

Себя займу? Моя рука, мой меч,

Могучий конь мой Гром

Без дела: мне ж безделье нестерпимо.

И на охоту собрался Рустем.

Себя стянул широким кушаком,

Колчан с калеными стрелами

Закинул за спину, взял лук огромный,

Кинжал засунул за кушак,

И Грома, сильного коня,

Из стойла вывел. Конь, наскучив

Покоем, бешено от радости заржал.

Рустем сел на коня и, не простившись дома

Ни с кем, ни с матерью, ни с братом,

Поехал в путь, оборотив

Глаза, как лев, почуявший добычу,

В ту сторону, где за горами

Лежал Туран (т. е. Турция).

И, за горы перескакав, увидел

Он множество гуляющих онагрей,

От радости его зарделись щеки,

И начал он

Стрелами, дротиком, арканом

С зверями дикими войну;

И повалив их боле десяти,

Сложил из хвороста костер,

Зажег его, потом, когда

Он в жаркий уголь превратился,

Переломал большую ель, и насадил

Огромнейшего из онагрей

На этот вертел,

Который был в его руке,

Как легкая лоза, и над огнем

Стал поворачивать его тихонько,

…………………………….

Насытившись, он лег и скоро,

При говоре струистых вод,

Под ветвями густого

Широкотенного чинара

Глубоким сном заснул.

А конь его, могучий Гром,

Тем временем, гуляя

По бархатному полю,

Травой медвяною питался.

Но вот, покуда спал

Глубоким сном Рустем,

А Гром по бархатному полю

Гулял, травой медвяною питаясь, —

Увидя, что такой могучий конь

На пажити заповедной Турана

Без седока по воле бродит,

Толпой сбежались турки,

Замысля овладеть конем.

И метко был аркан ему на шею

Издалека накинут, и его

Опутали, и был он пересилен.

Но хищники, страшась, что в их руках

Он не останется, немедленно вогнали

Его в табун туранских кобылиц,

И разом был припущен Гром

К двенадцати отборным кобылицам,

Но лишь одна из них

Плод от него желанный понесла.

Рустем, проснувшись, сразу о своем

Коне подумал. Смотрит, но коня

Нигде не видит. Никогда

Он от него не убегал

В такую даль. Он свистнул, но на свист

Могучий не примчался конь

И не заржал издалека.

Рустем, как бешеный, вскочил.

Весь луг, широкий, вдоль и поперек,

Он обежал. — Напрасно! Нет коня!

И в горе возопил Рустем:

— Мой верный конь, мой славный Гром,

Что без тебя начну я делать?

Скакать, летать привыкши на тебе,

Пойду ль пешком, тащась под грузом лат

Как черепаха? Что же скажут турки,

Не на седле, а под седлом меня увидя?

Не может быть, чтоб ты, мой Гром, меня

Покинул волею: тебя украли!

Конечно, хищники здесь целым войском

Напали на тебя. Никто один

С тобой не совладал бы. Но не время охать.

Рустем! Иди пешком, когда успел проспать

Коня. И, конскую с досадой сбрую

С доспехами своими на плеча

Взваливши, он пошел, и скоро

Напал на свежий след, и этот след

Его привел перед закатом солнца

Ко граду Семенгаму,

Который вдруг явился вдалеке

Среди равнины пышной,

Сияющий в лучах зари вечерней……

Мы видим здесь опять хотя и элементарное изложение, но слишком разработанный стиль для XI века нашей эры. И кроме того, здесь оказываются совсем не мусульманские подробности. В мифическом Семенгаме его приветствуют и царь, и царедворцы. Они уверяют, что конь его найдется и начинают пир с запрещенным Кораном вином:

«Роскошно-лакомой едою

В серебряных богатых блюдах

Был стол уставлен,

В сосудах золотых

Вино сверкало золотое,

И были ханские кувшины

Питьем благоуханным полны.

При звуках струн, при сладком пенье,

Младые девы

С очами нежными газелей

Напитки гостю подносили —

И он в вине душистом

Души веселье пил,

И было светлого лица его сиянье

Сияньем радости для всех, пред ним стоявших.

За кубком кубок он проворно осушал».

Но как же мог Фирдуси, если он читал когда-нибудь Коран, воспевать с таким удовольствием попойку? Каким образом могли на ней присутствовать, убежав из гаремов, молодые девы? А дальше еще хуже:

«Когда ж едою и питьем

Он вдоволь насладился,

Его в покой, благоухавший муском

И розовой водой опрысканный, ввели,

И на подушках пуховых

Под тонкой шелковою тканью

В глубокий сон он погрузился

Рустем, врагов гроза и трепет.

Но в тихий полуночный час,

При легком шорохе шагов,

Послышался речей приятный шепот,

По имени Рустема кто-то назвал.

Без шума отворилась дверь,

И факелов душистых

Сияньем спальня озарилась.

Рустем открыл глаза:

Темина, дочь царя, владыки Семенгама

Блистая золотом и жемчугами,

Стояла перед ним,

Прекрасная, как дева рая.

За ней, держа в руках

Светильники, стояли

Ее рабыни молодые,

Краса живая легкой Пери

С краснеющей стыдливостию девы

Сливалась на ее лице,

Где лилий белизну

Животворил прекрасный пурпур розы.

Но было на ее застенчиво опущенные очи

Опущено (вместо чадры!) ресниц густое покрывало,

И за рубиновым замком

Ее цветущих уст

Скрывалась девственная тайна

Рустем вскочил, нежданным изумленный

Виденьем.

— Кто ты? — он спросил,

— Зачем ко мне пришла ночной порою?

— Я дочь царя, меня зовут Темина, —

Пришелица ночная отвечала. —

Легка я на бегу. Ни лань, ни антилопа,

Меня догнать не могут.

Но догнала меня тоска, мучительница сердца;

Она меня во тьме глубокой ночи

Перед тебя, мой витязь, привела.

Как чудное преданье старины,

Всегда, везде, от всех я слышу повесть

О храбрости твоей великой, —

О том, как не страшишься ты

Ни льва, ни тигра, ни слона,

Ни крокодила.1 Как всего

Ирана ты надежная твердыня,

Как весь Туран дрожит перед тобою,

Как на Туранскую2 ты землю

Ночной порою выезжаешь

На боевом своем коне.

И, обскакав ее и вдоль и поперек,

Без страха спишь один , и как никто

Не смеет сон глубокий твой нарушить.

Такую повесть о тебе

Всечасно слыша, я давно

Томилася тоской тебя увидеть.

Здесь в целомудрии, в девичьей простоте

Я расцвела, и только в этот миг

Сказала первую любви глубокой тайну.

Возьми, возьми меня, Рустем….»


1 Отметим, что ни одного из этих зверей, кроме тигра, не водится в Персии.
2 Желая устранить анахронизм, сторонники древности этой поэмы стараются отождествить Туран «Царственной книги Шах-Наме» с Туркестаном, а это на деле должна быть просто Турция.

Рустем, конечно, посылает к ее отцу послов, отец с радостью соглашается.

«Но брак их совершен был тайно:

Страшился царь, чтобы воюя

С Ираном, в злобе на Рустема,

Афразиаб не сокрушил

Его столицы Семенгама.

Ночь краткая блаженства миновалась

Настало утро. Из объятий

Младой супруги вырвался Рустем.

Он снял с руки повязку золотую,

И, дав ее Темине,

Сказал: теперь нам должно разлучиться.

Меня в Сабуле ждут

Готовые в поход мои дружины…..

Но если небо даст нам сына,

Пусть носит он, как я носил,

Мою повязку на руке.

Когда ж он возмужает, пришли его ко мне в Сабулистан.

Но ведай наперед, что он

Не иначе явиться может

Мне на глаза, как уж прославясь,

Великим делом богатырства.

Затем, после нескольких других малоинтересных для нас подробностей, он подошел к отысканному для него коню Грому и уехал.

Начинается вторая нить рассказа, по образцу всех европейских романов. Авто оставляет Рустема и переходит к оставленной им жене.

«Пора пришла — и у Темины

Родился сын, прекрасный

Как месяц. Радостно и горестно его

Прижала к сердцу мать, и со слезами

Им любовалась. Он был вылитый Рустем.

Она его Зорабом назвала,

Его сама кормила грудью.

О нем и день и ночь она пеклась.

И дивное созданье был Зораб.

Он родился с улыбкой на устах,

Ни от чего и никогда не плакал. Рос так чудно,

Что в первый месяц уж казался годовым,

Трех лет скакал отважно на коне,

Шести лет был могуч, как лев.

Когда ж ему двенадцать лет свершилось,

Никто не мог с ним сладить….»

Все это в духе рыцарских романов эпохи Возрождения, а потому не будем тут искать правдоподобности. Не будем рассуждать и о неправдоподобности того, что он ничего не знал о своем отце и спросил о нем мать лишь после двенадцатилетнего возраста. Это не шокировало бы ни мусульманского, ни христианского читателя средних веков. В ответ на вопрос, мать рассказала ему все, дала Рустемову повязку и сказала:

«Носи ее и береги,

Как свет своих очей. Ее мне дал

Отец твой на прощанье.

Когда к нему дойдет молва, что ты достоин быть им признан,

Он позовет тебя в Иран,

И по своей повязке там узнает.

Но ведай наперед, Зораб,

Что на глаза ему явиться

Не иначе ты можешь, как прославясь

Великим делом богатырства…..»

И вот Зораб, желая угодить отцу, воспылал воинским пылом и объявил, что сейчас же идет войною на Иран. (т. е. как раз на страну своего отца!) Он стал искать себе подходящего коня и один рыцарь предложил ему удивительного жеребца, который родился от Рустемова Грома, когда его на сутки захватили туранцы. Ни в чем не уступал он своему отцу — Грому. Описываются подробно военные снаряжения к походу. Туранский царь Афрозиаб, подозревая, что Зораб сын Рустема, и желая избавиться от обоих богатырей, подзадорил еще более Зораба, и вот вспыхнула жестокая война.

«На самом рубеже Ирана

Стояла крепость Белый Замок.

Она Иран хранила от набегов

Соседнего врага,

И ею два повелевали

Вождя. Один из тех вождей

Был старый Гездехем,

Правитель опытно-разумный,

Другой Хеджир, наездник молодой,

Рачитель дела боевого.

И с Гездехемом находилась в замке

Его младая дочь,

По имени Гурдаферид.

Прекрасная, как девственная Пери,

Она была сильна, как богатырь.

Хеджир напрасно

Ей рыцарством понравиться хотел:

Она ему ристаньем на коне,

И меткою стрельбой из лука,

И ловкостью владеть мечом

Была ровна, а мужественным делом

Против врага пред нею отличиться

Не мог он — не было врага…..»

Описывается, как увидев полчища Зораба, Хеджир пожелал отличиться перед предметом своей любви и, вскочив на коня, выехал из замка и вызвал Зораба на поединок. Тот, конечно, при первой же стычке сбросил его с седла и взял в плен.

«Туранский стан был полон ликованья,

А в Белом Замке вопли раздавались:

Одна Гурдаферид безмолвно

Стояла на стене высокой.

Она с прискорбием смотрела

На место, где Иранский витязь

Был осрамлен копьем Турана.

— О стыд! — Воскликнула она,

— Хеджир, ты мнил быть твердым мужем,

И первый встречный сбил тебя с седлаю

Но вытерпеть я не могу,

Чтоб враг смеялся над тобою.

Не допущу хвалиться Турку,

Что был им с одного удара

Наш первый витязь опрокинут.

За женщин он сочтет мужчин Ирана —

Пускай же в женщине теперь узнает мужа!…..

И со стены Гурдаферид

Сошла поспешным шагом,

И выбрала в отцовой оружейной

Доспехи: локоны густые

Покрыла крепким шлемом,

Индейское забрало на лицо

Надвинула, свой стройный стан

Перетянула кушаком,

И, с головы до ног

Вооруженная, вскочила

На легкого коня,

И, не простясь с отцом,

Из замка в поле поскакала.

С копьем в руке наездница младая,

Перед туранский стан примчавшись,

Воскликнула:

— Пришельцы, кто вы?

Кто вождь ваш? Я хочу отмстить

За обесславленного друга.

Я в бой зову того, кто в плен увел Хеджира.

А если он робеет, пусть выходят

Другие за него. Туран, не думай,

Что, одолев случайно одного,

Уж всех он одолел в Иране.

Сюда, обидчик нашей чести,

Своею кровью обагрянить

Ты должен бледный стыд Хеджира!

Я жду тебя……»

Все туранские витязи желают принять ее вызов, но Зораб не допускает их и мчится против девушки сам.

«Гудаферид, его вблизи увидя,

Подумала: мой враг опасен,

Он сильного Хеджира одолел.

И на своем коне летучем

Она кружить проворно начала,

Соперника маня и раздражая,

Она пред ним, как ласточка, летала,

Была и тут, и там, и всюду, и нигде;

А той порою с тетивы

Ее тугого лука

Стрела слетала за стрелою,

И ими был весь твердый панцирь

Зорабов исцарапан.

И много их в щите его торчало.

С усмешкой он их стряхивал на землю,

Но, мнилось, был неистощим

Колчан наездницы. Как частый дождик,

Ее лилися стрелы.

И наконец, Зораб, терпенье потеряв,

Воскликнул:

— Скоро ль детскую игрушку

Оставишь ты? Пора приняться нам

За мужеское дело.

Я вижу, что своим досугом

Умели вы воспользоваться, персы.3

Остро свои вы стрелы наточили —

Но о туранский крепкий панцирь

Ломается их острие.

Оставь же, друг, напрасную заботу,

Из своего улья довольно

Ты пчелок выслал на меня.

Но меду здесь они не соберут,

Убить своей стрелой ты можешь

Лесную пташку, много — цаплю,

Но грифа сильного тебе не застрелить.

Итак, уймись, и если ты

Не женщина, то подъезжай

И бейся мужески со мною……..»


3 Отмечу, что слово персы не употребляется в Персии как название народа, подобно тому, как слово немцы не употребляется в немецких землях для обозначения своего народа. Персия у себя дома называется Иран, а персы — иранцами. Только европейский автор мог употребить в поэме это слово.

Она поскакала на Зораба, но он увернулся от ее копья, и желая ее сорвать, зацепил крюком своего копья за пояс. Она перерубила копье мечом и, почувствовав, что он ей не по силам, поскакала в замок. Он помчался за ней и уже стал нагонять.

«Уж слышала Гурдаферид

Вблизи коня железный топот,

Уж обдавало ей плечо

Его горячее дыханье;

Тут вдруг она оборотилась,

И сбросила с прекрасной головы

Железный шлем,

В надежде победить вернее

Не силой мужеска меча,

А девственным волшебством красоты.

И на лице ее волнами

Густые полилися кудри.

Зораб остолбенел, узнав в ней деву замка;

И он воскликнул:

— Трудно ж будет нам

Одолевать мужей Ирана,

Когда иранские так мужественны девы!

Зачем, красавица, ты выехала в поле?

Со мною ль биться, за Хеджира ль

Мне отомстить хотела?

И что тебя, любовь, иль жажда славы,

Из замка выйти побудило?

Прекрасною звездой небес

Издалека ты мне явилась.

Теперь тебя увидел я вблизи,

И знаю, что краса

Небесных звезд ничто перед твоею.

Но я тебя не выпущу из рук!

Ни одному ловцу еще такая

Добыча в сети не давалась:

Ты от меня не убежишь!

При этом слове бросил он

Аркан, и вмиг была Гурдаферид

Опутана могучею петлей.

Увидев, что к спасенью

Ей средства нет, красавица прибегла

К коварству женскому. Чтоб самого

Пленителя пленить, она

Приподняла свои густые кудри,

И месяц светлого лица

От черной их освободила тучи.

Оборотясь с улыбкой на Зораба,

Она сказала голосом волшебным:

— Ты, витязь смелый, столь же сильный

Между людьми, как лев между зверями.

Не жажда славы,

И не любовь к Хеджиру (что Хеджир

Перед тобой!) меня из замка

К тебе навстречу погнала….»

И она сказала ему, что ей просто хотелось посмотреть на него поближе: так как он понравился ей издали!

«Так сладостным напитком льстивой речи

Коварная хотела упоить

Зораба. Он, почти уж охмеленный,

Спросил:

— Но что же будет,

Красавица, порукой за тебя?

Когда тебе отдам свою свободу?….

— Я обещаю, если сам

Того желаешь ты, и если

Согласен будет мой отец,

(А он согласен будет верно),

Тебе отдать и замок, и себя.

Ступай же на гору за мною;

Ключ от ворот я вынесть не замедлю!

………………

И с этим словом на Зораба

Она так нежно, сладко поглядела,

Что в этом взгляде мигом на него

С нее перелетела петля……»

Затем описывается, как они подскакали к замку, где ждал ее встревоженный отец, проскакала в него, как молния, и заперла за собой ворота.

«Зораб остался перед замком

В сиянье вечера багряном.

Напрасно! Вдруг она явилась на ограде,

И, наклонясь к нему, сказала так:

Чего ты ждешь, мой храбрый победитель?

Уж поздно; возвратись в Туранский стан.

Сегодня твой набег на Белый замок

Не удался, — будь терпелив,

Удастся завтра. Доброй ночи…….»

Огорченному таким поведением своей героини, Зорабу ничего не оставалось делать, как повернуть коня назад. Описываются его гневный чувства, он приказывает своим «туркам» все кругом предать огню. Но, ведь это же, читатель, целиком взято из французских рыцарских романов XVIII века! Ведь ни одному действительно персидскому поэту и в голову не пришло бы описывать такую героиню! И неужели грамотные персы поверили, и верят до сих пор, что такую героиню романа описал не гяур, а правоверный мусульманин?

Но проследим и дальше. Владетель замка видит опустошенные разгневанным Зорабом окрестности, посылает за помощью к турецкому царю Кейкавусу и взяв все сокровища, тайно уходит из замка подземным ходом, взяв с собою и дочь.

«Но шла она, казалось, поневоле.

Была задумчива, как будто ей

Какой-то голос тайно

Шептал: не уходи!

Как будто с кем, ей милым,

Навек она прощалась…

И все ушли…. И замок опустел».

А ничего не подозревающий Зораб готовится к его штурму, решившись во что бы то ни стало взять коварную девицу силою. Он начал приступ, и вдруг, там никого нет! Художественно описывается меланхолическое состояние Зораба на вершине опустелых стен.

Его воспитатель Баруман уговаривает его укрепить замок и ждать тут прихода полчищ иранского царя, говоря, что разбив его, он получит обратно и девицу.

Затем прерывается и эта вторая нить рассказа, и сцена действия переносится в столицу Ирана Истахар, мифический город, не имеющий никакого реального образа. Встревоженный вестями о Зорабе иранский царь собирает военный совет, и все решают, что только один Рустем может одолеть юного туранского героя. Приводится целиком письмо царя к Рустему, запечатанное пестрым воском.

Задумывается Рустем, ему вспоминается приключение с Теминою, и в голову приходит мысль: не его ли это сын?

Он говорит себе:

«Я думаю о днях давно прошедших,

Все, бывшее давно, воспоминаю,

Как настоящее, опять

Оно передо мною ныне

Свершается…. Невероятно,

Чтоб этот чудный воин был

Мой сын, и если подлинно имею

Я в Семенгаме сына, он

Еще теперь дитя, еще его

Игрушки забавляют……»

Отбросив от себя всякое подозрение, он, уверенный в своей победе над турецким смельчаком, зовет посла на пир, и вновь появляется запрещенное Кораном вино.

Он говорит послу:

«….Забудем, милый зять,

За пенной чашею на время

Военные тревоги! Расскажи

Поболе мне теперь

О дочери и внучатах моих,

И жизни дерево зеленое со мной

Полей вином животворящим…..

Хочу с тобой и с нашим Гефом,

Упиться сладостным вином

До полного забвенья

О скоротечности земного счастья».

И вот на сцену опять являются девицы, не имеющие представления о гаремах и о необходимости надеть для приличия чадры:

«Младые девы сладкопеньем

И сладкой пищей угощали, —

Одне лишь пламенные щеки,

Одне лишь свежие уста

Являлися очам гостей, а не потоки

Лиющейся в сраженьях крови,

А пурпур благовонный

Вина сверкал пред ними в драгоценных,

Лилейною рукой младых

Невольниц подносимых чашах.

В веселье шумном день и вечер,

Вином запитые, исчезли.

Заискрилась звездами ночи

Глубокая пучина неба,

Заискрились кипучей пеной

Вина последнего фиалы,

И наконец могучий хмель

На мягком ложе сладкой силе

Сна миротворного их предал……»

Так исполнены были правоверными героями обе заповеди Корана: «Не пей вина!» для мужчин, и «Не показывай своего лица посторонним!» — для молодых женщин.4 А пока они спят, мы предадимся некоторым размышлениям.


4 Ведь если даже допустить, что так называемый Абдул Казем Фирдуси описывал тут домагометанские времена, то такие восхваления «сладкого опьянения» и «дев без чадры» совершенно противоречит даже и современному строю жизни правоверных в Азии.

Я говорил уже не раз, что нас не должны смущать в романах XVIII века и даже в современных нам фантастических сказках неправдоподобные рассказы о приключениях героев и героинь и о вмешательстве в их дела сверхестественных существ. Это обычная манера подобных писаний, но есть одна граница, которую и самый фантастический рассказ не может переступить: это неправдоподобность общепринятой в данной стране условности.

Что сказали б вы, если б в одной из самых неправдоподобных былин об Илье Муромце вы прочли, что на пиру у Владимира Святого угощали его и всех гостей кониной? Вы, конечно, ответили бы, что, хотя вся фабула былины неправдоподобна, но эта неправдоподобность не могла быть написана в России, а только в Татарии, где конину действительно любят. Но ведь и здесь описание попойки у Рустема, где прекрасные невольницы разносят гостям бокалы с вином до их полного опьянения, настолько же неуместны под пером магометанского фантазера, как и конина на пиру Владимира Святого в устах русского баяна. А потому вы смело можете сказать, что весь этот пир, так же как и прежний, когда к спящему Рустему пришла дочь хозяина — Темина — и сделал ему брачное предложение, могли быть написаны только европейским писателем, да и то с перенесением места действия в далекие неведомые публике страны, где все кажется возможным. Значит, эта поэма написана далеко от Персии.

Точно так же, что сказали бы вы, если бы в какой-нибудь французской былине вы прочли, что Готфрид Бульонский перед отправкою в свой крестовый поход прогуливался по улицам Парижа без штанов? Вы, конечно, ответили бы, что хотя и вся остальные подробности этого сказания неправдоподобны, но такая подробность достаточно показывает, что весь рассказ написан не иначе, как в Шотландии, где герои действительно ходят вместо штанов в коротеньких юбочках. Но ведь и красавица, ходящая по улицам без чадры, то же самое для магометанского читателя, как и герой без штанов для современного француза, хотя бы роман его и был фантастического характера.

А соединив обе подробности — пьянствующего с приятелями героя с разносящими вино девицами без вуалей, и с приходящей к нему ночью принцессой, — мы прямо можем сказать, что роман о Рустаме и Зорабе написан не иначе, как европейцем, или окончательно объевропеившимся азиатом. Допустить, что такое сложное повествование с лирическими описаниями природы, как переходными мостиками от одной нити рассказа к другой, пересекающейся с первою, нити было написано еще в древние домагометанские времена — абсолютно невозможно по эволюционным соображениям. А допустить, что оно написано в позднейший магометанский период нельзя, благодаря уже отмечаемым нами неоднократно воспеваемым попойкам и открытым личикам у молодых женщин при гостях.

Остается только один наш вывод: «Царственная книга» (Шах-Наме), в которую входит «Рустем и Зораб», есть апокриф, в котором лучшие рассказы заимствованы из европейской рыцарской и европейской же фантастической литературы. Европейское происхождение этого рассказа подтверждается и той деталью, что, как я уже говорил, все имена действующих лиц — Гудерс, Кешвад, Шехедем, Тус, Рохам, Тераз, Гургин, Милат, Ферхаб, Бехрем, Ферабор и т.д. — благозвучны для западноевропейского уха и лишены всех чуждых французскому языку звуков, вроде «дж», «ч», «кх» и т.д., неизбежных в действительно восточной номенклатуре, даже и домагометанского периода, так что дальнейшее содержание я привожу лишь для цельности моей рецензии и для полного выяснения структуры рассказа.

Рустем приезжает к шаху Ирана Кекавусу, но тот, узнав, что он выехал к нему не сразу, а лишь через день, впадает в бешенство и сидя на троне, разражается гневной речью и приказывает тотчас повесить Рустема.

«………. Но Рустем,

Не замечая ничего,

Смотрел горящими глазами,

Как лев, увидевший змею,

На шаха. Он, казалось, вдруг

Стал целой головою выше,

Стал вдвое шире грудью и плечами.

И он сказал:

— А ты кто, чтоб меня

Так дерзостно позорить?

Ты шах, но шах по милости моей.

……………………..

Я князь Сабулистана вольный.

Иль ты не знаешь, что когда

Я топаю ногою — подо мной

Дрожит земля, когда мой скачет конь,

От топота его шумит все небо,

И, быстроте его чудеся,

Поток бежать перестает?

Иль ты забыл, что я Рустем,

Что мой престол — седло,

Что шлем — моя корона?

И кто же ты, чтоб петлей мне грозить?»

Его речь льется как поток, затем он выходит гордо из тронного зала, садится на своего Грома и уезжает домой. А тем временем вельможи, перепугавшись за судьбу царства, всеми силами успокаивают шаха. Его старшему советнику Гудерсу удается, наконец, перепугать его неизбежной гибелью от Зораба, и он посылает новое посольство в погоню за Рустемом.

«И все они отправилися в путь,

И ехали весь день, всю ночь,

И той гостиницы достигли,

Где выбрал свой ночлег Рустем».

Они просят его извинить шаха и не забывать, что в нем нуждается весь Иран. Рустем сначала гордо отказывается, но старший посланец действует на его самолюбие, говоря:

«Не скажут ли: Рустем,

Состаревшийся лев, бежит

От львенка молодого,

Не смеет он лететь на высоту:

Там носится другой орел.

Его моложе и отважней……»

Не в силах выносить одной такой мысли, Рустем вскакивает на коня, возвращается к шаху и примиряется с ним. Вставляется игривая песенка о том, как «Веселая Молва» по случаю проезда Рустема встречается с «Печальным Слухом» о его ссоре с царем, и как они обе подрались друг с другом на улице.

«Печальный Слух был неуклюж,

Веселая Молва проворна.

И мигом был Печальный Слух,

Из города далеко выгнан,

И снова начала Веселая Молва

По улицам летать…

И где ни пролетала,

Воздушную летунью

Старик и молодой,

Здоровый и недужный,

И бедный и богатый,

Ласкали, миловали,

Кому на сон грядущий

Услышать удавалось

Ее живое слово,

Тот сладко засыпал,

Обвеянный толпою

Веселых сновидений».

Описывается подробно, как на следующий день, на рассвете, вышли войска из столицы вместе с Рустемом к замку, занятому Зорабом, и наконец подошли к нему. И тут автор опять поступает по общей схеме новейших европейских романистов. Оставив на самом критическом месте эту нить рассказа, он подхватывает первую нить и сцена переносится в Белый Замок. Начинается пятая книга поэмы.

Зораб видит со стены подошедшее войско шаха. Он спрашивает, кого бы из него вызвать на поединок? А коварный советник Баруман, подосланный туранским царем Афразиадом, знавшим, что Зораб сын Рустема и желавшим погубить обоих во взаимном бое одобряет его желание и обещает показать, с кем ему надо будет сразиться.

Обрадованный приходом врага Зораб заказывает пир, а Рустем в войске шаха переодевается турком и безоружный прокрадывается в замок. А тут опять кипит неподходящая для магометан попойка.

«Там двор широкий весь был озарен

Огнями. Он шумел

От говора пирующих, от звона

Вином кипящих чаш,

От пенья, от бряцанья струн,

От бешено-веселой пляски…

На пиршестве беспечно

При факелах зажженных

Зораб сидел с гостями.

На нем не шлем железный,

А праздничный из свежих

Цветов сиял венок.

И сам он, яркий блеск,

Был окружен

Блистаньем, был прекрасен,

Как цветок благоуханный».

Сами звезды с восторгом смотрели на него, и говорили о нем друг с другом. Но они знали, что ему недолго жить и одна из них

«Своим сестрам небесным

Печальная сказала:

— Как жаль, что этот цвет

Так скоро, скоро должен

Увянуть… О как мил он!

Пошлем в сияньи наших

Очей, им веселимых,

Видение туда,

Где мать о нем тоскует,

Теперь уже к ней он

Не возвратится вечно.

Пускай его она

Хотя во сне увидит».

И они послали сон его матери. И она увидала его таким, каким он был в тот миг на пиру.

А тем временем Рустем, сидя в темном углу замка, следил за пирующими. Его увидел витязь Синд, приставленный матерью к Зорабу, чтоб тотчас показать ему отца, как только они встретятся. Он подошел к Рустему и схватил его как соглядатая. Но Рустем так его ударил кулаком по голове, что Синд моментально умер, а Рустем ускользнул из замка. Описывается, как потом нашли убитого Синда, как пир сменился печалью, и Зораб поклялся убить его убийцу.

И вот в VI главе рассказывается, как на следующий день Зораб вышел на стену замка и увидел в равнине шатры всех предводителей. Он призвал плененного им Хеджира и попросил рассказать, кому принадлежит какой шатер. Описывается ярко расположение войска, и как Хеджир назвал ему всех предводителей, а Рустема коварно утаил, сказав, что его шатер принадлежит какому-то незнакомому для него приезжему витязю. Он уже знал, что Зораб сын Рустема, и ему хотелось, чтоб отец убил сына, и этим отметилось собственное его поражение и пленение. Подозревая коварство, Зораб требует, чтоб Хеджир показал ему палатку его отца, а тот отвечает, что ее тут нет. Зораб и верит и не верит. Он сгоряча вскакивает на лошадь, мчится к вражескому стану и вызывает на поединок сильнейшего из его витязей.

Все в лагере испугались его вида. Бегут за Рустемом, быстро надевают на него доспехи, и тот скачет в бой, описанию которого посвящена седьмая книга, а первые части мы только что вкратце резюмировали здесь.

Рустему жаль молодого богатыря, он уговаривает заключить мир, но тот и слушать не хочет. Он требует боя.

Я не буду описывать всех его перипетий. Все они имеются в разных европейских рыцарских романах XVIII века. Из обоих борцов, как говорится, только пух летел, пока солнце не склонилось к западу, и они подобно рыцарям на турнире, наговорив друг другу комплиментов, разъехались, обещая друг другу встретиться в следующее утро.

Начинается глава восьмая — описание второго боя. И вот

«Когда павлин рассвета распустил

Широко хвост свой разноцветный,

И голову под черное крыло

Угрюмый ворон ночи спрятал,

Рустем проснулся, опоясал

Губительный свой меч,

И, боем дышащий, вскочил

На огнедышащего Грома.

И бурею на избранное место

Помчался он…..»

А Зораб в то время был еще дома. Он видел сон, что лежит в объятиях своего противника, как отца.

Он говорит об этом коварному баруману, но тот, послушный приказанию своего царя, еще более подзадоривает его против Рустема, говоря, что это вовсе не Рустем, а соглядатай, убивший Синда, за которого Зораб обещался отомстить.

«Он поглядеть в лицо не смел Зорабу,

И бледен был, как полотно.

Но все сомненья он разрушил

В душе Зораба. Мщеньем закипев,

Поспешно витязь молодой

Вооружился, на коня

Лихого прянул,

И полетел на битву роковую».

Начинаются опять комплименты друг другу встретившихся героев по образцу рыцарей Белой и Алой Розы, в присутствии обоих войск.

«К сопернику приблизившись, Зораб

Его спросил, приветно улыбнувшись:

— Покойно ль спал ты эту ночь,

И весело ль проснулся? Рано, рано

Ты поднялся, мой старец многосильный!

Прекрасен этот день — таков ли будет

Прекрасен вечер, мы не знаем.

Но посмотри, как утро молодое

Вершины гор озолотило.

Цветы все утренним вином

Напоены, и утренняя свежесть

На паству манит пастухов.

Невидимо под ветряки дерев,

Но видимо в лазури чистой неба

Поют проснувшиеся птицы.

Ручьи, сияя, льются,

Под солнцем блещут берега.

Трава росой сверкает….

Приличен ли такой всемирный праздник

Кровавому убийству? День такой

Не лучше ль милой жизни

Еще нам уступить? Послушай, друг,

Сойди с дракона своего

На этот свежий дерн и заключим

В виду обоих наших ратей

Здесь перемирие, забудем

На этот день и мщение, и злобу:

Пусть будет поле крови

Для нас палатой пировою.

Я знак подам — и перед нами

Вино заблещет в кубках,

И пир устроится роскошный,

И звонко заиграют струны,

И дружно мы отпразднуем с тобою

День возрождения прекрасной,

Всеоживляющей весны.

Железный шлем ты снимешь с головы,

А я венком живых цветов украшу

Твои мне милые седины.

И, сидя за вином, мы будем

Беседовать радушно о войне.

О бранных подвигах, и всем, что знаю,

Я поделюсь с тобой от сердца.

А ты свою откроешь мне породу,

И славное свое мне скажешь имя.

О! Не упорствуй, друг! Скажи,

Скажи его! Мы не должны

Так чужды быть друг другу. Нас

С тобой вчера побратовала битва…

— Дитя мое, — сказал Рустем, — Не для того

Сюда пришли мы, чтоб роскошно

На луговом ковре покоясь,

Беседовать. На смертный бой

Пришли мы. Если ты

Еще годами отрок,

То я уж не дитя. Ты видишь,

Что для борьбы кушак стянул я туго

И здесь давно я жду, чтоб боевую

С тобой начать работу, чтоб нарвать

С тобой тех роз, какие только в нашем саду родятся. Свежесть утра

Для ратного благоприятна дела.

Она моим состаревшимся членам

Живую крепость придает.

Итак, пока не наступил

Палящий зной, начнем

Свой мужественный спор. Я не слыхал

Чтоб для одних рассказов о боях

Соперники на месте боя

Вооруженные, сходились.

Я бьюся делом, не словами,

По имени ж себя не прежде назову,

Как положив тебя в крови на землю.

Тогда узнаешь, чья рука тебя убила…»

Начинается описание второго боя. В конце его Зораб одолел Рустема и, повалив его на землю, уже занес над ним свой кинжал, — опять по образцу французских рыцарей после крестовых походов.

«Рустем увидя над собою

Железо, возопил: — Остановись,

Что хочешь делать? Если ты

Породой знаменит, не осрамляй

Ни самого себя, ни предков

Постыдным делом: меж суровых

Родяся турков, ты не знаешь

Обычаев Ирана! Знай же,

Что здесь никто, кому в борьбе

Соперника удастся одолеть,

Его не умерщвляет, но ему

Дает с собою испытать

В другой раз силу. Если ж и тогда

Он победит, то властен он

И умертвить врага, и дать ему пощаду.

Таков святой иранский наш обычай,

И стыд тому, кем будет он нарушен!

Так говорил Рустем, прибегнув

(Чтоб от себя погибель отвратить)

К обману…..»

Зораб тотчас же ему поверил и отпустил.

Так оканчивается второй бой отца с сыном. Начинается девятая глава и третий бой, но уже не просто, а с волшебством. Когда-то, в этих же местах Рустем, силы которого не сносила даже земля, отдал половину ее на сохранение до обратного востребования здешнему горному духу. Описывается, как горный дух отговаривает его, предупреждая, что это будет ему на горе, но Рустем настаивает на своем. И, получив обратно сохраненную духом часть своей силы, спешит на место боя, когда уже наступает вечер, и с самого утра ждет его Зораб. Зораб предлагает отложить единоборство, но Рустем, уверенный теперь в себе, отказывается от этого, и в первой же схватке повергает Зораба на месте и вонзает ему в грудь кинжал.

«Зораб, смертельно пораженный,

Сказал: — О ты, неверный обольститель!

Такая ль от тебя награда

За то, что был ты мною пощажен? Но будь

Ты птицей в воздухе иль рыбою в воде,

Не избежишь, хотя и в гробе

Лежать я буду, мщенья от Рустема,

Когда раздастся всюду слух,

Что здесь предательски зарезан

Тобою сын — Рустема и Темины.

От этих слов затрепетал

Рустем, как будто вдруг ударом грома

Пронзенный, с головы до ног.

— Что говоришь ты, сын моей беды? —

Воскликнул он. — Скорее отвечай:

Кто твой отец?

— Я сын Рустема и Темины.—

С блеснувшей гордостью на бледном

Лице, сказал Зораб.

— Отец мой, страж Ирана многославный,

А мать моя краса и гордость Семенгама,

И ею был сюда я послан

Отыскивать отца, столь много лет

С ней разлученного, чтоб мог

Меня Рустем признать за сына,

Я должен был ему повязку, на прощанье

Им данную темине, показать.

И чтоб сберчь ее верней,

Не наруке, а на груди

Всегда носил я ту повязку;

Открой мне грудь — увидишь сам.

Так говорил он. От страданья

Душа рвалася из Рустема.

Дрожа, как лист, одежду он раскрыл.

И там (увидел он) сидел,

Как жаба черная на белых розах,

В груди кинжал, до рукоятки

В нее вонзенный, как в ножны.

Его Рустем из раны вынул,

И быстро побежала с жизнью

Струя горячей крови.

И ярким пурпуром ее

Рустемова повязка облилася.

Он побледнел, ее увидев,

И глухо прошептал,

Как будто задушенный:

— Зораб, ты сын мой… я Рустем!»

Начинается самое патетическое место. Описываются душевные муки отца, убившего своего сына и кротость умирающего сына. Описывается недоуменье обоих войск, не понимающих в спустившемся сумраке, что случилось, и наконец, последние слова Зораба.

«Отец, пока еще во мне

Есть жизнь, пока еще оттуда

Никто не подошел, к моим словам

Склони свой слух. О! Лучшее из них,

Мое сладчайшее, мой в первый раз

Произносимое на свете слово:

Отец! Произношу

В последний жизни час. Им горечь смерти

Услаждена! За гордое желанье

По славе подвигов достойным

Рустемовым назваться сыном,

И за надежду некогда с ним вместе

Над всею властвовать землею,

Которой сам теперь я стал подвластен,

Недорого я заплатил. О чем же,

Рустем, кручиниться? Не плачь!

Когда молва о гибели моей

До милой матери достигнет,

Заплачет жалобно о сыне

Без жалоб на отца она.

Ты ей пошли мои доспехи,

И возврати повязку роковую,

Напрасно данную тобой ей,

А ею мне. Позволь, чтоб Баруман

Назад отвел мои дружины с миром.

Они сюда пришли за мною,

И без меня в сраженье не пойдут.

Не мсти Хеджиру за упорство,

С каким он, вопреки

Моим всем просьбам и угрозам,

Тебя назвать отрекся… Ах! О том

Я умолял напрасно и тебя.

Пускай вполне останутся Гудерсу

Его все восемьдесят сыновей,

Тогда как твой единственный лежать

Здесь будет мертвый. Пусть владеет

Хеджир и Белым замком.

Пускай и дева красоты,

Представшая очам моим, как сон,

Гурдаферид, себя отдаст Хеджиру,

Но слово данное исполнит:

Оплачет мой безвременный конец.

………………….

Так навсегда с землею я прощаюсь….

Пришел, как молния, ушел — как ветер…

А ты, Рустем, в последний раз теперь

На отходящее дитя взгляни

И прежде, чем оно утратит силу слушать,

Промолви вслух: Зораб, ты сын Рустема».

Судорога сжала горло Рустемаю Он слышал, как громко заликовали все вдали в его стане, узнав. Что он победитель. Вспомнив. Что у шаха есть эликсир, три капли которого возвращают жизнь смертельно раненым, он велит бежать к нему.

«Но шах ответствовал на это,

Не торопясь:

— Благодаренье богу!

Рустем спасен, а враг лежит убитый.

Ему покойно. Я тревожить

Его не стану. Всем моим бальзамом

Пожертвовать готов я для Рустема,

Но капли дать не соглашусь для турка.

И рану и одной уж силы

Рустемовой довольно через меру.

Когда же с ним такой могучий

Соединится сын, обоих их

Не выдержать Ирану…..»

Но прежде, чем посланец прибежал с отказом, Зорабу уже не нужен был эликсир. Он умер.

Автор живо описывает сетованье Рустема над мертвым телом сына. Потом отец посылает повязку Зораба по его завещанию матери, но посланный возвращается, говоря, что Темина накануне умерла. Рустем не отходит от тела Зораба.

«Так девять суток он провел

Без сна, без пищи,

Неутолимой преданный печали.

В одни из этих суток — был уж близко

Рассвет зари… как неподвижный

Железный истукан, сидел

Рустем во глубине шатра

Над сыном, сонный и несонный. Полы

Шатра широко были

Раздернуты. Холодным полусветом

Едва начавшегося утра

Чуть озаренное пустое небо

Меж ними было видно… Вдруг

На этой бледной пустоте

Явился бледный облик. От него

Он отделился, и бесшумно,

Как будто веющий, проник

В шатер… То был прекрасный образ девы.

Увидя мертвого, она

У ног его простерлася на землю,

И не вставала долго.

И слышалось в молчанье ночи

Ее рыдание, как лепет тихий

Ручья. С земли поднявшись,

Она приблизилася к телу,

И, сняв с лица покров,

Смотрела долго

На бледное лицо,

Которым безответно

На все земное обладала смерть.

Зажаты были очи, немы

Уста, и холодно, как мрамор,

Чело. Она его в чело, уста и очи

Поцеловала. На голову свежий

Венок из роз и лавров положила,

Потом, лицо опять одев

Покровом, тихо удалилась

И в воздухе ночном,

Как будто с ним слиянная, пропала….»

Это была, само собой понятно, его бывшая соперница в бою, красавица Гурдаферид.

«И стало пусто

опять в шатре, лишь на востоке

багряней сделалося небо,

и одиноко там горела

денницы тихая звезда.

Рустем не знал, что виделось ему.

В бессонном забытьи сидел он,

И думал смутно: это сон.

Когда ж при восхожденье солнца

Он снял с умершего покров,

Чтоб утренний привет свой

Ему сказать — на голове его

Увидел он венок из роз и лавров…»

К Рустему приходят друзья звать его домой, но он отказывается и говорит:

«В пустыне самого себя

Хочу размыкать я. И змея —

Грызущего мне душу — горе

Убить. То будет мой последний,

Мой самый трудный подвиг. Змей

Свиреп, он дышит пламенем и ядом.

Идите ж! Добрый путь вам, будьте все

Счастливы и не сокрушайтесь…

Так должно быть!

Когда же о Рустеме

Вам станут говорить и спросят:

Куда пошел Рустем?

Ответствуйте: не знаем!»

Читатель видит сам, что эта поэма настолько проработана, что о древнем ее происхождении — как я уже говорил — не может быть и речи. А для позднейшей магометанской эпохи она не подходит по многим сценам. Итак она — новейший апокриф, а с нею и вся «Царственная Книга».

Я цитирую и резюмирую здесь так обстоятельно образчики старинной литературы не только для того, чтоб показать читателю, занятому другими предметами, их стиль и структуру. Моя цель совсем другая. Я хочу показать, что то, что мы называем теперь «всеобщими историями» и «историями разных народов» совсем еще не наука, а только материал для действительной науки, которую можно бы назвать «историологией» и в которую входит как часть «история истории».

В разнообразии кажущейся случайности последовательных исторических фактов, предлагаемых современными историческими общими курсами, мы должны искать общих эволюционных законов, и пока они не найдены, «история» не будет наукой, а ни на что не нужным сумбуром, вроде того, как если бы кто-нибудь подробно записывал много лет изо дня в день фигуры и пути всех проходящих над его головою облаков, не подводя это ни под какие метеорологические явления.

Моя цель показать, что общие законы эволюции существуют даже и в области умственного человеческого творчества. Никто не мог бегло и много писать, не привыкнув с юности бегло и много читать, а это стало возможно только со времени изобретения печатного станка, т. е. в Германии не ранее 1480 года, в Италии с 1465, во Франции с 1479, в Испании с 1474, в Англии с 1476 и в России с 1498 (в Чернигове).

Мы видим, как это великое изобретение подобно молнии осветило в XV веке Европу, всюду пробуждая мысль и возбуждая литературное творчество в многочитающих головах. Оно сначала собрало, распространив во множестве экземпляров наивысшие продукты тогдашнего религиозного творчества, гимны и пророчества, мифы и полемику сектантских вожаков и наивные исторические сказания, таившиеся в монастерионах и дворцах царей. А затем печатный станок принялся закреплять и распространять сказки нянек и песни народных баянов, причем собиратели составляли из них длинные произведения многосуставчатого типа, вроде Одиссеи и Илиады. Вот почему такого рода суставчатые произведения и должны быть отнесены не ранее как к первому веку появления печатного станка в данном лингвистическом бассейне.

Вслед за тем стали проявляться и переводы на новые языки с тех языков, на которых ранее началось книгопечатание, внушая этим впервые менее культурным народам, что пограничные с ними более культурные иностранцы не пышут только злобой и ненавистью, а такие же люди, как и они.

Фантазия, разыгравшаяся на чтении религиозных книг с их чудесами, или на чтении героических баллад с необыкновенными подвигами и приключениями героев, устремилась неизбежно к собственному творчеству. Но первые авторы, стыдясь, чтоб их не осмеяли, выдавали сначала свои собственные произведения, за сочинения уже известных и любимых авторов. Уже по этому одному почти все литературные произведения на заре любой национальной литературы должны быть апокрифичны и потому дошли до нас, как произведения более далекой древности, затемнив таким образом эволюционный характер развития человеческой литературы. Для обнаружения его в хаосе имеющихся у нас сведений и для создания из этого материала серьезной исторической науки, нам нужно прежде всего устранить это недоразумение.

Кроме того, нам нужно принять к сведению и еще одно обстоятельство. Также самая развивавшаяся на беглом чтении фантастических книг фантазия, естественно, не могла выдавать творимые ею явные небылицы за происшествия, происходящие в той самой среде, где живет автор и сами его читатели, а потому пошла по двум путям. Она стала относить описываемое или в недоступное для проверки отдаленное время, или в недоступные для проверки отдаленные местности, народы которых не приходили в близкие сношения с народом автора. Благодаря этому в следующем же поколении стало составляться представление, что и прошлое время и далекие страны полны чудес.

Появилось стремление к путешествиям в отдаленные местности и к отысканию древних документов. Поездки в отдаленные страны, после первых хвастливых сообщений авантюристов, вызвали серьезные научные путешествия, создавшие нам географию и обнаружили, что ничего сверхъестественного в них теперь не происходит. А в глубине времен и до сих пор еще никто не мог побывать лично, почему все чудеса и сбежали туда как из самой Европы, так и из отдаленных стран, хотя и теперь еще не прекратились фантазеры, вроде современных теософов, верящих в тибетских мудрецов, и готовые рассказывать о них небылицы.

Но этот взрыв фантазии достиг грандиозных размеров только в Европе. Печатный станок не мог сделать чтение беглым в китайской литературе, благодаря отсутствию там фонетической азбуки, и отупляющему действию на молодые еще не опытные умы долгого бессмысленного изучения рисуночного письма, а потому там и фантазия еще не разыгралась даже и в XIX веке, и мы имеем в китайской литературе лишь наивные сказания первичного типа, да театральные драмы, вроде европейских средневековых, и, кроме них, лишь бесконечные подобия сухих летописей, первоисточники которых, по-видимому, находятся даже вне Китая.

В Индии, Персии и бывшей Оттоманской империи, куда Коран и романские миссионеры уже несколько столетий назад принесли фонетическую азбуку, появление печатного станка в применении к местной национальной литературе очень запоздало по каким-то еще не выясненным причинам. Печатный станок там применился к национальной литературе только в недавнее время, чуть ли не в конце XVIII века, если не позже, а потому теперь эти страны и переживают такой же момент, как и Западная Европа пережила в XVII, а Россия в XVIII века, в период Сумарокова (1718—1777 гг.) и Державина (1743—1816 гг.).

В национальной литературе этих стран, как и везде, фантазия еще направлена на апокрифы и на длинные произведения суставчатого типа, которые современные европейские искатели время от времени и вывозят в Европу большею частью, как это и следует быть в одиночных авторских рукописях, т. е. еще не получивших распространения у себя на родине, но выданных за знаменитые произведения глубокой древности.

Только в Индии Рабиндранат Тагор стал теперь на высоту современного не апокрифированного национального романа. И несомненно, что за ним, как у нас за Пушкиным, последуют и другие в Индии. Восточная литература должна повторить все фазы развития европейских, а китайская еще будет некоторое время ждать введения в своей стране фонетической азбуки.


назад начало вперёд


Hosted by uCoz