Н.А.Морозов / «Христос». 8 книга. / Том II / ЧАСТЬ ВТОРАЯ /


Глава II
КООПТАЦИЯ IV КРЕСТОВОГО ПОХОДА В ИСТОРИЮ КИТАЯ
По поводу «Истории первых четырех ханов из дома Чингисова» монаха Иакинфа Бичурина

 

Спрос на «Великую Татарию в Азии» не кончился книгой Багадур-хана, а продолжился и после ее «подлинного открытия в Лейдене», и вот по тому же самому экономическому постулату «Спрос родит предложение», через 69 лет после отпечатания перевода этой книги Тредьяковским, появляется на русском языке книга: «История первых четырех ханов из дома Чингисова. Переведено с китайского монахом Иакинфом. Санкт-Петербург. Печатано в типографии Карла Карола 1829». На обороте титульного листа там, кроме того, мы видим: «Печатать позволяется с тем, чтобы по отпечатании представлены были в ценсурный комитет три экземпляра. Санкт-Петербург, 12 октября 1828 года. Ценсор Статский советник Анастасевич».

Здесь «татарские ханы» являются уже признанными китайскими императорами.

Помеченный тут «монах Иакинф» — синолог Бичурин (1777—1853), глава тогдашней русской миссии в Китае. Он от 1807 до 1821 год жил в той стране и в только что названной книге дает глава за главой сначала буквальный перевод двух хроник на китайском языке, неизвестно каким образом оказавшихся в его распоряжении,1 и к ним время от времени делает свои «объяснения» философского или нравоучительного характера.


1 Мне неизвестно, куда они потом делись также, как и «рукопись Абуль-Гази», вывезенная шведскими пленными офицерами из Тобольска.

Так, например, описывая поражение в 1232 году какой-то «Ню-Чженьской державы» Угадаем (он же Октай и Угодей, умерший по «исторической традиции» 1241 году), Бичурин прерывает свой летописный перевод такими вставными примечаниями и «объяснениями» от себя:

1) «Примечание: сия кампания у Абулгази описана Ч. IV в главе V на стр. 450, 451 и 452, где шедший тогда снег приписан действию одного Туркестанского волшебника».

2) «Объяснение. — Написав: «довели армию для вспоможения столице», летописец сим приписывает попечение людей о службе государю. Написав: «сразились у горы Сань-фын и были наголову разбиты», летописец говорит о сражении с неприятелем и что, хотя они разбиты, но не теряют славы. Чень-хо-шань прежде одержал победы в Да-чань-юань, Дао-хой-гу, но, претерпев поражение при Сань-фын, сам явился в лагерь, изъяснялся мужественно, свободно, и нимало не унизился. Сим истинно доказал он свое усердие к государю. Ответ его Монголам и доныне производит сильное впечатление на читателей. И мог ли бы он достигнуть сего, если бы не был воспламенен высочайшей справедливостью? Ах! При сем действии погибли все твердые полководцы и храбрые войска царства Нючженского, и уже невозможно стало действовать. Не есть ли это воля Неба? Написав: «Умерли», История приписала им сохранение долга».

И под годом 1227 Бичурин делает совершенно справедливый недоуменный вопрос:

«Замечание. От начала мира варвары никогда не были столь сильны, как ныне Монголы. Уничтожают царства, подобно как былинку исторгают! До толикой степени возвысилось могущество их! Для чего небо попустило таким образом?»

Да! — скажем и мы. — Это их поведение так невероятно, что если не считать за выдумку, то «кроме» специального попущения божия ничем объяснить нельзя!

В таком роде и другие примечания и объяснения «монаха Иакинфа» к переводимым им китайским сказаниям, в которых некоторые совпадения с «Багадур-ханом Абуль-Гази», до того поражают, что является даже вопрос, не сфабрикованы ли эти китайские хроники по его Histoire genealogique des Tatars 1726 года?

Вот как сам автор характеризует свою книгу. «История сия не есть перевод какой-либо особливой книги, но извлечение из двух Китайских сочинений, именно: из собственной «Истории Чингисова дома, царствовавшего в Китае под названием Юань», и из «Китайской Всеобщей Истории», называемой Тхун-цзян-ган-му. Первая из них служит основанием издаваемой мною книги, а из второй заимствованы некоторые подробности, относящиеся к пояснению того, что сказано уже в первой.

«История династии Юань», будучи по качеству своему не что иное, как Биография Государей, содержит нагие происшествия, без соприкосновенных к оным обстоятельств, а книга Ган-му, напротив, поясняет свои тексты кратким описанием, входя несколько в подробности событий. Сие самое побудило меня, для пояснения первой, сделать соответственное каждому году извлечение из последней.

Китайцы ввели в свою Историю особливые выражения, от которых самый слог их из исторического переходит некоторым образом в дипломатический. Например, «История династии Юань», писанная от имени сего дома, называет Ханов Императорами, смерть их — (как у христиан) — преставлением. Но Ган-му, писанная от лица китайской нации, ни об одном иностранном государе не говорит помянутых слов. Сие обстоятельство есть главная причина той неровности, которая видна в Китайском историческом слоге при точном переложении на другие языки.

Китайское письмо состоит не из букв, выражающих тоны голоса, но из символических знаков, дающих самые понятия о называемых вещах: по сей причине письменный язык их сам по себе недостаточен к удержанию правильного выговора в тоническом переложении собственных иностранных имен. Кроме того, национальная гордость и презрение Китайцев к иностранцам внушили им тонический выговор иностранных собственных имен, входящих в Историю, изображать более знаками, имеющими смысл какой-либо язвительной насмешки. От сего многия таковые слова переложены далеко от подлинного выговора, не смотря на то, что в гиероглифических китайских значках находятся выговоры созвучные, и даже одинаковые со звуками иностранных собственных имен.

Царствующий ныне в Китае дом Цин нашел сей способ столько же недостойным великой нации, сколько вредным для Истории: почему был издан Исторический Словарь, под названием «Гинь-ляо-юань сань-шы юй-це», т. е. «Изъяснение слов в трех Историях династий: Гинь, Ляо и Юань. В сем словаре все иностранные собственные имена исправлены и снова переложены на китайский язык гиероглифами, ближайшими к подлинному их выговору».

Таким образом, уже здесь является повод к заблуждению. А далее Бичурин справедливо продолжает:

«Все почти Истории подвержены тому недостатку, что историки, приспособляясь к свойству своего языка, переиначивали выговор собственных названий местам или употребляли названия, принятые в их отечестве, но отличные от подлинных и не делали на сие замечаний2.

Сверх сего, самое положение древних мест не ясно было означено многими историками, или дано с изменением, и древние их названия изменились...

Географические названия заимствованы мною здесь из Землеописания Китайской империи, называемого Да-цин-и-тхунь-чжи. Но некоторых мест я не мог отыскать в помянутом Землеописании.

Так и в повествованиях о Чингис-Хане и его преемниках нередко встречается сбивчивость в происшествиях и несходство в обстоятельствах, чему причиною то, что современные нам историки не дают понятия о тогдашнем географическом положении и политическом состоянии юго-восточных государств Азии...

Абу-гази-Ханова История народов Турецкого племени, неправильно названная Родословного Историей о Татарах, по большей части содержит историю разных отраслей дома Чингисова. Описанные там события хотя имеют историческое основание, но вообще изложены не со всею полнотою и ясностию. Самый перевод, судя по способам, употребленным к составлению оного, не мог быть точен. Французский переводчик наиболее потемнил и запутал его нелепыми своими примечаниями...»


2 Что и ныне в обыкновении. Например Китаец по-маньчжурски называется Ни-кань, по-монгольски Китат, по-тибетски Ганак, по-французски Шинуа, по-немецки Хинезер. Все сии слова самим Китайцам неизвестны. .. Но кто может ручаться, чтоб по прошествии многих столетий не потерялось значение некоторых из помянутых названий? Тогда начнутся новые этимологические исследования и новые споры (совершенно верное примечание Бичурина).

Потом автор приводит следующее сообщение из Китайской хроники «История Чингисова дома» (отождествляемою с китайской династией Юань).

«Арун-гова (т. е. Чистая Красавица по-монгольски)3 будучи вдовою, однажды ночью видела во сне, будто через верхнее отверстие дома вошло к ней белое сияние и превратилось в златообразного, необыкновенного человека, который лег к ней на постель. Чистая Красавица от ужаса пробудилась, и после сего зачала и родила Бодон-чара (ни по-монгольски, ни по-китайски такого имени нет, созвучно только с Баддуином — царем предводителем крестоносцев).4 Он имел необыкновенный вид: был важен, скромен и говорил мало. Домашние называли его дурачком, но Чистая Красавица в беседах с людьми говаривала, что этот сын не дурачок, а будет основателем знаменитого рода. По смерти ее, старшие братья разделили между собою наследственное имение из которого Бодонь-царю ничего не досталось.


3 А по-китайски изображается четырьмя чертежиками, произносимыми А-Лань-Го-хо.
4 В истории Абулгази Бодан-чар назван Бундечжир-могок. См. Ч. II, гл. 15. По-китайски четыре чертежика Бо-Дуань-Чи

Бедность и низкость, — сказал он самому себе, — богатство и знатность зависят от судьбы, много ли поможет имущество?

Оседлав белую лошадь, уехал он в урочище Тигровую Гору5 и там остался жить. Он терпел крайнюю нужду в пропитании. К счастью его, однажды сокол схватил, перед его глазами, зверька, и начал терзать. Бодонь-царь, поймав сокола силками, приучил его бить зайцев и птиц и стал пропитываться дичиною. Одна дичина только что исходила, как сокол налавливал другую, как-будто самое небо пеклось об нем (подражание Илье пророку).

По прошествии нескольких месяцев, прикочевали к нему несколько десятков кибиток из степи Небесный Дождь.6 Бодонь-царь поставил шалаш и остался жить с ними. Они стали помогать друг другу, и Бодонь-царь уже не терпел ни-малой нужды в содержании себя. Однажды средний брат, вспомнив об нем, сказал:

— Бодонь-царь отъехал один и без имущества; думаю, что он терпит и холод и голод.

Он тотчас поехал разведать о нем, и нашедши его, взял с собою. На возвратном пути Бодонь-царь сказал брату, что жители Небесного Дождя ни к какому роду не принадлежат, и если поскорее придти сюда с войском, то можно покорить их. Брат поверил ему и, по возвращении в дом, набрав дюжих солдат, препоручил их Бодонь-царю, который действительно покорил их (жителей страны «Небесный дождь»). По смерти Бодонь-царя, наследовал сын его Багаритай-хабицци (такого имени нет у монголов и китайцев), который родил Махадо-даня7 (нет у монголов и у китайцев). Маха — Боданева жена, Моналунь (тоже нет такой), родила ему семь сыновей и овдовела.


5 По-монгольски Барту-ола, а по-китайски пять чертежиков, произносимых Ба-Лу-Тхунь А-Лай.
6 По-монгольски Тэнгери-Хура — Небесный дождь, по-китайски пять чертежиков, произносимых Тхын-Ге-Ли-Ху-Ла.
7 Багатирай-хабици у Абулгази назван Тоха; Махадодань назван Дуту-мин, племя Ялайр названо у него Чжалагир (теперь таких племен нет).

Моналунь имела характер твердый и вспыльчивый. Однажды ребятишки из поколения Ялайр (такого имени тоже нет) выкапывали коренья для пищи. Моналунь, едучи в колеснице, увидела их, и рассердившись закричала:

— Сии земли суть пастбища моих сыновей! Как смеете портить вы их?

Она поскакала в колеснице на мальчишек и некоторых изувечила, а других передавила до смерти. Ялайрцы же с досады угнали весь ее табун. Сыновья ее, услышав об этом, не успели надеть лат (уж и латы были у них, как у рыцарей!) и поскакали в погоню. Моналунь, чувствуя беспокойство, сказала:

— Дети мои без лат поехали; едва ли одолеют неприятелей. Она велела снохам взять латы и ехать к ним, но они не могли догнать их. Сыновья ее в самом деле (как рыцари без лат!) были побеждены и все убиты. Ялайрцы, пользуясь победой, убили Моналунь и истребили весь ее дом. Спасся только один старший внук (по прозвищу «Кривобокий») Хайду,8 с которым кормилица его спряталась в куче дров. «Также и Медведь9 (Нацинь), седьмой сын Моналунь, задолго до того времени был принят в зятья одним жителем из Тощего урочища,10 и по этой причине уцелел.


8 Хайду у Абулгази назван Кайду. См. ч. II, гл. 15. По-китайски два чертежика, произносимые Хай-Ду.
9 По-монгольски — Нацинь, по-китайски изображается пятью чертежиками На-Лань-Ци-Ло-Вынь.
10 По-монгольски Бараху, по-китайски три чертежика, читаемые Ба-Ла-Ху.

Услышав о несчастии, постигшем его дом, он пошел наведываться, и нашел только несколько десятков больных старух, между которыми находился «Кривобокий» еще в живых. Он не знал, что делать. К счастию его, при угоне табуна, рыжая лошадь его брата, вырвавшись и с крюком на шее, прибежала домой.

Медведь, сев на нее, притворился пастухом, выехал на Ялайрскую дорогу, где встретились с ним отец с сыном (Ялайрские князьки), которые, держа соколов на руке, не в дальнем друг от друга расстоянии ехали верхом на охоту. Медведь узнал соколов и сказал:

— Эти соколы взяты у моих братьев.

Он тотчас подъехал к младшему и обманно спросил у него:

— Один гнедой жеребец увел табун на восток; не видал ли ты его?

— Нет, — отвечал младший. А в тех местах, которыми ты ехал, нет ли диких уток и гусей?

— Много, — сказал Медведь.

— Не можешь ли проводить меня туда? — спросил охотник.

— Можно, — отвечал Нацинь и поехал вместе с ним.

При обходе речной излучины, заприметивши, что задний охотник далеко отстал, он заколол ехавшего с ним, и, привязав к нему лошадь с соколом, поехал к заднему конному с прежним обманом.

А тот, напротив, спросил его:

— Передний охотник мой сын; почему он так долго не встает с земли?

Медведь отвечал, что у него кровь пошла из носу.

Конный начал сердиться, а Медведь, пользуясь этими минутами, заколол его и поехал далее. Подъехав к одной горе, он увидал здесь несколько сот лошадей и при них несколько ребятишек, которые играли, мешая камешки. Медведь долго всматривался в них и, наконец, заприметил, что их лошади принадлежали его братьям. Он употребил тот же обман и пред ребятишками.

Потом, поднявшись на гору, он посмотрел во все стороны, и так как не видно было ни единого человека в окрестности, то убил всех мальчиков, и, посадив соколов на руку, погнал лошадей домой. Здесь взял Кривобокого и больных старух, он возвратился в Тощее Урочище. Как только Кривобокий подрос, Медведь с жителями урочищ: Точее и Кумыс — объявил его князем. Кривобокий, вступив в правление, пошел с войском на племя Ялайр и покорил его. Мало-по-малу он усилился; поставил ставки свои в Тощем Урочище при Черной Речке,11 а для свободной переправы во всякое время, навел через нее мост.

После этого начали приходить к нему жители из разных племен, а по смерти его, вступил во владение сын его Бай-шен-хур,12 после него наследовал сын его Думбагай.13 По смерти Думбагая вступил во владение сын его Габул-Хан.14 По смерти Габул-Хана, преемствовал сын его Хвастун.15 По смерти его вступил во владение сын его Ис-укей,16 который особенно усилился через покорение других племен. Исукай,17 после кончины своей, в 3-е лето правления Чжи-Юань в 1266 году (вероятно опечатка и надо 1206 год) наименован по-китайски Ле-цзу Шень-Юань-хуан-ди.


11 На монгольском языке Хара-гол.
12 Такого имени нет по-монгольски. По-китайски четыре рисуночка, произносимые Бай-Сан-Фу-А.
13 Такого имени нет по-монгольски. По-китайски четыре чертежика, произносимые Дунь-Би-Най.
14 Бей-шенхур у Абул-гази назван Басси кирб; Думба-гай назван Тумене; Габул-Хан назван Кабулк-Ханом, Бардам назван Бартан-Ханом.
15 Такого имени нет по-монгольски. По-китайски четыре чертежика, произносимые Гэ-Бу-люй-Хань.
16 По-монгольски Бардам, по-китайски три чертежика, произносимые Ба-Ли-Дан.
17 Исукей у Абул-гази назван Иессуг-Баядур (См. Ч. II, гл. 15). Такого имени нет по-монгольски, по-китайски три чертежика, произносимые Ао-Су-Гай, сходно с греческим именем Агиос-Иисус — святой Исус.

Он, воюя с племенем ТАТАР, полонил самого Владетеля их, по имени Тэмуцзинь (т. е. Стальной, окованный в сталь, как рыцари того времени). В сие же время ханына его Улын родила Чингис-Хана, который держал в руке кусок крови, ссевшейся наподобие красного камешка. Исукай изумился и по этой причине назвал сына именем своего пленника — Стальным (Тэмуцзином) в память своих военных подвигов.

Отселе далее везде, где только у нас встречается слово Чингис-Хан, на китайском языке употреблено в «Истории» слово Ди, что значит Император, а в «Ган-му» в текстах — слова: Мын-ry, т. е. Монгол; в объяснениях же моих — Монгольский Государь».

Таково вступление к Китайской псевдо-летописи «История Чингисова дома, царствовавшего в Китае под названием Фань», в том виде, как оно переведено главою русской миссии в Китае Иакинфом Бичуриным в его книге — «История первых четырех ханов из дома Чингисова». Где находится теперь Китайский подлинник этой «Истории Чингисова Дома», поправляющий во многом французскую книгу, уже цитированного нами его предшественника, богодарованного хана Абул-Гази, — я не мог узнать (его нет в Академии Наук). Но отнесемся пока к Бичурину с бóльшим доверием, чем к Богадуру Абул-Гази.

Прежде всего, я отмечу последние строки. Оказывается, что отец Чингис-Хана не только не был татарином, но покорил татар. Он назвал своего сына Тамудзином в честь разбитого и плененного им татарина по прозванию Стальной.18 Но ведь это же нелепо! Какой победитель назовет своего первенца именем своего разбитого врага!


18 По-монгольски слово Татары не имеет смысла, т. е. оно иностранное, по-китайски оно изображается тремя чертежиками, произносимыми Тха-Тха-Л. Тему-чин значит: лучшее железо, сталь. По-китайски 3 чертежика, произносимые Тьхе-Му-Чжень. А просто железо — Тимур, по-турецки — демир, откуда Тимур-Ленк — Хромой Железный, переделанный французами в Тамерлана.

Отметим затем и примечание Иакинфа, что «везде, где у него написано слово Чингис-Хан, оно принадлежит ему самому», а не документам, которые он, якобы переводил буквально». Он сам говорит, что в «Истории дома Юань» изображен везде только чертежик, произносимый китайцами Ди, созвучно с итальянским Дио и с французским Dieu — божество, хотя и в смысле верховного земного императора. А во втором его первоисточнике «Китайской Всеобщей Истории», — по его же собственным словам, — везде, где он говорит Чингис-Хан, стоят два чертежика, произносимые китайскими грамотеями как Мингу.

Конечно, Иакинф Бичурин ответил бы на эти замечания, что он так перевел, потому что ему и в голову не приходило, чтоб китайская династия, называемая Юань, не была тождественна с «Чингис-хановым домом»... Так, мол, делали все до него, все верили своему первоисточнику, как богу, не осмеливаясь проверять его ни по логическому смыслу, ни по его соответствию с географическими, этнографическими и экономическими обстоятельствами. Так почему же и ему, Бичурину, не идти по следам своих учителей?

Но современный свободомыслящий историк уже не имеет права так отвечать и поступать. Он кроме изучения по архивам или отдельным книгам «Истории» какого-либо народа и кроме ее разбора с реалистической точки зрения, старается узнать и историю этой истории, т. е. когда и как выработалось данное сказание. И вот из приведенного мною отрывка мы видим, что вся приведенная тут родословная Железного рыцаря Темудзина, называемого также Чингис-Ханом, чистейшая фантазия, начиная от девственного зачатия его предка в десятом колене Бодонь-царя Чистою Красавицей от чудесного златообразного ангела (уж не Гавриила ли?), сошедшего к ней ночью с неба в белом сиянии, и кончая его собственным рождением от жены богодарованного Абул-Газиева Иесуги-багадура. Но и дальнейшая история этого «Мудрого Прародителя Воинственного императора»19 по имени Стальной, по прозванию Киот20 является чисто фантастической, хотя в переводе Иакинфа Бичурина, которым я пользуюсь, она и имеет внешний вид вроде «Летописи Нестора», помеченной год за годом и ведет свой рассказ как раз от 1201 года, когда (в 1202 году) начался четвертый крестовый поход рыцарских и духовных орденов папы Иннокентия III на азиатский Восток и до 1260 года, т. е. до конца Латинской крестоносной империи на Востоке, когда в 1261 году греки отняли у крестоносцев Царь-град.

Уже одно это хронологическое совпадение наводит на критические размышления, да и содержание летописи, где оно не похоже на сказку, тоже навевает ряд скептических соображений.

Вот, например, под 1204 годом, когда крестоносцы взяли у греков Царь-град, мы читаем:

«1204 год.— В лето Цзя-цзы, царь Ди (отождествляемый Бичуриным с Чингис-Ханом) назначил великое собрание при Тамага-голе, для совета о предприятии войны на Восьмерых (Найманей)21. Все вельможи представляли ему, что теперь, в начале весны, лошади тощи, и надобно дождаться глубокой осени. Но младший брат Царя Ди — Забронированный22 сказал:

— Всякое дело лучше решать немедленно. Не для чего отговариваться худобой лошадей.

Благовестник также сказал:

— Восемь (народов) хотят отнять у нас лук и стрелы; это значит, что они уничтожат нас. Справедливость предписывает нам единодушно умереть. Они тщеславятся, полагаясь на обширность своих владений; но если напасть на них врасплох, то наверно можно ручаться за успех дела.23


19 По-китайским чертежикам его полное имя Тхай-цау Шен-ву-Хуан-ди, причем чертежик Тхай-цзу значит прародитель, а Шен-ву-Хуан-ди значит мудрый и воинственный император.
20 Не имеет смысла по монгольски, а исторически человек, носивший это имя, жил одновременно с графом Конти, который в 1192 году стал папой Иннокентием III, вдохновителем четвертого крестового похода, наводнившим восток духовными орденами доминиканцев и францисканцев и светскими рыцарскими орденами тамплиеров, меченосцев и т. д. Считают, что Киот то же слово, что тибетское Циот — подносить дары (у китайцев три чертежика, произносимые Ципу-вынь)
21 По-монгольски Наймань значит восемь, по-китайски здесь два чертежика, произносимые Най и Мань.
22 По-монгольски — «черепаха», очевидно в смысле забронированного рыцаря, а по-китайски три чертежика, читаемые Ва-Чи-тинэ.
23 По-монгольски Благовестник — Балгетай; по-китайски Бе-Ли-Г-Тхай.

Царь Ди, довольный этим, сказал, что идучи на войну, с такими людьми, нельзя усомниться в успехе. И он пошел войною на Восемь (царств) и остановился с войском при Цинь-дахань-голе (у Заячьей горы). Сначала он отправил в поход Хубири (что значит: Все-бери) и Чжеба (исковерканное иностранное слово) с передовым корпусом. Властелин Восьми (народов) Диянь-Хан (Божий царь)24 пришел от Ань-Тхая и расположился лагерем при подошве Хан-гая. К нему присоединились:

1) Тохто, глава народа Не-ли-ци; 2) Алинь, глава народа Степей; 3) Хутук-беци, глава народа князя Ва-И-ла (по-монгольски князя Ой-рат)25 и еще народы: 4) Дурбош, 5) Татар, 6) Хатагинь и 7) Салчжут (все иностранные слова: — отметим, что это и есть царство 8 народов, если прибавим сюда и собственный народ Диан-Хан). Таким образом Диан-Хан сделался довольно сильным. В это время одна хилая лошадь из Чингисханова войска от испуга забежала в лагерь восьми (народов). Божий царь (Диан-Хан), увидя ее, сказал своим чиновникам, что монгольские (?) лошади тощи и слабосильны. Надо бы заманить неприятелей подалее во внутренность страны, а после того, вступив в сражение, забрать их в плен. Но генерал «Твердая Палка»26 сказал на это:

— При покойных государях в сражениях они мужественно шли вперед, не обращаясь взад, чтоб не показывать неприятелю ни хвоста лошадиного, ни спины солдатской. Предлагаемое тобою нам теперь отступление не означает ли внутреннего страха? А если страшишься, то для чего не велишь Ханьше предводительствовать войском?


24 В подлиннике Диян-Хан, т. е. божий священник. От Диян — божественное созерцание.
25 Морхис, иначе Моркис, назван у Абдул-Гази Маркатт, Тайши-Ойрат назван Уирато. Ч.
26 Хулус-бани по-монгольски, у китайцев Хо-Лу-су-бо-ци.

Диан-Хан (божий царь), огорченный этим, тотчас вскочил на лошадь и приказал начать сражение. А Чингис-Хан препоручил Хачжа-ру (т. е. Узде) управлять центром армии. В сие время Чжамхак (иностранное слово), находившийся при Божьем царе, подъехал осмотреть его войско и видя его в совершенной исправности, сказал своим приближенным:

— Восьминародцы, начиная войну, почитали Монгольское войско за стадо козлят и ягнят, они думали совершенно перетоптать их и не оставить ни кожи, ни ног. По моему замечанию оно теперь уже далеко от того состояния, в каком прежде было.

После этого он отделился со своим войском и ушел. В тот день царь Ди вступил в главное сражение с войском Восьми (народов); после полудня взял он в плен Диан-Хана и убил его. Войска прочих народов все вдруг рассеялись: одни ночью убежали в горы, где их погибло великое множество, падая с утесов; остальные же в следующий день все покорились. Вслед за этим и народы: Дурбош, Татар, Хотагинь и Сад-чжут, также покорились. Вскоре царь Ди пошел на покорение Морхис, глава коего Тохто27 бежал к старшему брату «Божьего царя» Боро-Хану, а подданный его Даир-но-сунь, представив царю Ди свою дочь сначала покорился, но опять отложился и ушел».

А для 1206 года, когда основана была Латинская империя Болдуина, мы читаем:

«1206 году — Первое лето Бинь-инь. Царь Ди, собрав всех князей и чиновников при вершинах Онони28 выставил девять белых флагов и вступил на императорский (ханский) престол. Князья и чины поднесли ему название Чингис-Хана. Этот год был шестое лето династии Гинь, правления Тхай-хо».


27 Тохто у Абул-гази назван Тохтабеги (бек) Хан Маркатский; Боро-Хан назван Байроко-Ханом Найманским См. Ч. III, гл. 7.
28 Считаемый за ветвь современной Шилки, притока Амура.

А далее сам Бичурин делает примечание:

«Это было первое лето от Чингис-Ханова вступления на императорский престол. Китайцы ведут летоисчисление по правлениям государей: почему при вступлении каждого государя на престол дают название продолжению будущего его правления и снова начинают считать годы до первого лета царствования его. Последний год покойного государя причисляют к его же царствованию, а правление нового государя считают с начала следующего года. Первые четыре государя из дома Чингисова царствовали в Монголии и потому не имели китайских названий своим правлениям».

Итак, мы видим, что для 1204 года, когда крестоносцы царя-царей Иннокентия III одержали решительную победу над Византийцами, в состав которых действительно входило не менее восьми народов, здесь указана решительная победа царя (Ди) над царством восьми народов (Найманским царством).

Правда, место действия указано здесь в китайском тексте у Ань-Тхая, который отождествляют с Алтайскими горами, но я уже не раз указывал (в согласии и с мнением самого Бичурина) на то, что старые историки, не имевшие никакого понятия о географических картах, невообразимым образом путали местности.

Я уже имел случай говорить, что и сама Монголия не азиатское национальное имя, так как это слово не имеет там никакого значения, и что, по-видимому, это греческое слово Мегала, т. е. Великая страна, а слово монголы происходит от старогреческого мегалой, т. е. великие, точно также как и слово маг происходит от славянского корня могучий, да по-латыни Магнус имеет то же значение, как и старо-греческое Мегал-ос, т. е. великий. В китайской письменности мы имеем соответственно этому слову соединение двух чертежиков, произносимых китайцами на их языке, как мангу (или отбросив окончание -у, манг).

Считая, что китайцы поставили эти чертежики, звукоподражая какому-то иностранному слову, для точного воспроизведения которого у них нет фонетического значка, мы приходим к выводу, что имя «монгол» действительно заносного происхождения и что так пришлось бы китайцам изобразить на своем языке слово маг. Значит мангу и маги тоже самое слово в двух произношениях, а монголы лишь другое их название от греческого — мегалай, т. е. великие. Благодаря отсутствию у китайцев фонетической азбуки и вытекающей отсюда для них необходимости переделывать иностранные имена на созвучные с ними собственные национальные слова, почти неизбежна национализация позднейшими китайскими грамотеями всех записей и преданий об иностранных народах и землях, имена которых достались им от прежних поколений, т. е. в национальные деятели якобы древней китайской истории могли попасть и Юлий Цезарь, и Карл Великий, и папа Иннокентий III, и герой крестовых походов Балдуин, а Италия, Египет, Византия — легко могли перейти через две-три сотни лет на положение собственных провинций Китая. С этой точки зрения и надо еще пересмотреть китайские летописи, употребляя для сопоставления все предложенные мною в моей работе способы.

Оставляя пока все это для дальнейших своих исследований в историологической области, я здесь, в связи с ними, рассмотрю только, не являются ли китайские сказания о Чингис-Хане и его преемниках лишь китаизированием героев и вдохновителей крестовых походов, с которыми они имеют не только хронологическую изомерию, но и следы качественного исторического параллелизма, являясь как бы искаженным отражением на Востоке, через кривое зеркало того, что в то время происходило на Западе.

Ведь, действительно, если римский царь царей — папа по-русски назывался батя, то и батя-хан, т. е. Батый-хан (первично Батяй) мог быть его названием, и подвиги его полководцев могли быть приписаны ему лично, как, например, делается с юридическими постановлениями и законами. Если тот же папа по-русски назывался еще тятя, или по-детски тата, то благодаря заносу славянских слов в Азию (где они многочисленны, как я уже показывал ранее, и в санскрите, и в вендской письменности, то и исчезнувший давно народ та-тань в Моголии может представлять собою просто тятин народ, т. е. папских миссионеров во внутренней Азии во время тех же крестовых походов, хотя «отцами» — батями и тятями назывались и предшествовавшие им ромейские проповедники арианства, так что даже и Татрские горы, между Венгрией и Галицией, могли первоначально называться у славян тятя-арийскими горами, т. е. горами отца Ария.

Нет ни малейшего сомнения, что и арийцы, переселившиеся из Ирана (т. е. арианской земли) в северную Индию и давшие там для религии полуславянский санскритский язык и божественную троицу — три-мурти, вместе с Кришной-Христом, был вовсе не кочевой народ, приехавший туда в кибитках с женами и детьми, а те же сначала арианские, а потом и христианские миссионеры с Балканского полуострова, лишь потом национализированные там преданием в смеси с местными богами, и перенесены молвою с греческого Парнаса на Гималайские горы.

Я не буду загромождать этой главы огромным количеством примеров присвоения себе прежними безлитературными народами иностранных богов и деятелей, так как и эти мысли я привел лишь для того, чтоб оправдать полную законность моего сомнения в азиатском происхождении «Чингис-Ханового мечтания», как в русских летописях называется его тень, которой будто бы приказывал поклоняться Батя-хан — Батый, преемник Чингис-хана.

Ведь и самое имя Чингис-хан, как я уже упоминал, созвучно лишь с англо-саксонским Кингис-хан (King's chan) или с немецким (Konigschan), причем и слово Хан тут просто сокращение арианского Коган — главный священник. Но возвратимся к нашему предмету.

Чтобы проверить хронологию, я отыскал через 21 год после завоевания царства 8 народов — под 1227 годом — в переведенной Бичуриным летописи такое место.

«... (некий плохо локализованный) двор прислал к Монголу (считаемому за прозвище Чингис-Хана) своего придворного и принца Отун29 с предложением о мире. Монгол, обратись к своим чиновникам сказал:

— После того, как в прошлую зиму ПЯТЬ ПЛАНЕТ БЫЛИ В СОЕДИНЕНИИ, я дал клятву более не производить убийств и опустошений, но забывал издать милостивый манифест. Теперь надобно обнародовать об этом, чтобы и путешественники знали о моем намерении».

«В этом месяце Нючженский государь покорился. Мангу остановился в области при реке Си-цзян. Осенью, в седьмой месяц, в день Жинь-ву, он почувствовал себя нездоровым; в день Сычеу (в восьмой день после болезни) преставился при Салиголе в Харатуском путевом дворце... Он обладал глубоким умом и великим рассудком. На войне был чрезвычайно быстр: по сей причине мог уничтожить сорок владений; а после покорил и Си-ся. Число блистательных его подвигов весьма велико. Жаль, что современные историки не все собрали или много опустили из записок. Царевич Тулей принял регентство над царством».


29 Даньянь-хачжаю, причем Ваньян прозвище Нючженской династии Тинь, а Хачжаю — при, подле. А принц Отун назван Отун-Ага, и созвучен с Отоном.

Если год автора начинался, как у латинян того времени, с марта, то «прошлой зимой» было время от октября 1226 по март 1227 года нашего январского счета. Я вычислил указанное здесь соединение планет и получил такие интересные результаты.

1) Во весь 1226 год нашего счета Юпитер гонялся взад и вперед за Сатурном по созвездию Козерога и, обогнав его, перешел в 1227 год в Водолей, где и пробыл зиму 1227-1228 года, а Сатурн еще оставался в Козероге.

2) В ту же зиму в ноябре и декабре 1226 года Марс обогнал обе эти планеты в Козероге, когда они были еще видны над только что погасшей вечерней зарей.

3) Среднее декабрьское новолуние было около 21 декабря 1226 года при солнце в созвездии войны — Стрельце — около 287° современной нам эклиптикальной долготы, а догнала Луна Юпитера, Сатурна и Марса в виде узкого серпа в самую рождественскую ночь на 25 декабря, когда солнце было на 291° эклиптикальной долготы.

4) Венера на 25 декабря 1226 года шла в вечерней видимости прямым движением от верхнего соединения с солнцем около 23 элонгации, т. е. мимо 314° современной нам эклиптикальной долготы, в средине Козерога.

5) Меркурий 25 декабря 1226 года шел, как и все остальные планеты, прямым движением около 18 элонгации от верхнего соединения с Солнцем, мимо 307° эклиптикальной долготы по современным нам координатам.

Мы видим, что указанное здесь соединение всех планет в вечерней видимости в рождественские дни в Козероге после их ухода из созвездия воина Стрельца для того, чтобы вслед за этим соединиться с Солнцем, могло показаться (но только для католических астрологов!) символом победоносного окончания их крестоносных войн и общего примирения и просвещения народов.

И интересно, что в следующий за этим год, в котором по рассматриваемым нами первоисточникам «преставился» великий монгольский царь, умер преемник и продолжатель воинственной политики папы Иннокентия III папа Гонорий III (1216—1227 году) и параллельно монгольскому, так называемому «Угадаю» (созвучно с русским словом угодник и с греческим Агио-диос — святой-бог) воссел на папском престоле Григорий IX (1227—1241). А умер этот Григорий IX, так как и Угадай (он же Угедей и Октай) в 1241 году Выходит как будто Угадай был папа Григорий IX, а Чингис-Хан папа Гонорий III (оба умерли 1227 году), но только в Чингис-Хане с Гонорием III объединен и его предшественник папа Иннокентий III, со времени взятия Царь-града. При этом хронологическом сопоставлении невольно является такой вопрос:

Вышеприведенный гороскоп, относившийся на Западе Европы, конечно, к смерти папы Гонория III, не перенесен ли насильственно на время смерти Чингис-Хана, под именем которого воображение азиатов объединило Иннокентия III и Гонория III? И не отнесена ли к году 1227 смерть «Великого Завоевателя» не потому, что он действительно умер в этом году (а не в 1216-1217), а именно потому, что в это время все планеты сошлись между Стрельцом и Козерогом, а затем ушли в Водолей — крестителя планет, знаменуя этим наступление общего мира? Ведь весь слог книги Гань-му настолько художественный, и в ней столько фантазии, что она очень похожа на европейские произведения XVIII века.

В общем Чингис-Хан, как видит сам читатель, не является в своих первоисточниках реальною личностью, а походы какие ему приписываются, он мог бы сделать, судя по их расстояниям, как я уже показывал, только летая на аэропланах. Вот, например, о его походе на Индию в 1222 году:30

«Монгольский государь отправил на запад своих сыновей: Чжоцзия, Чаганьшая, Угадая и Тулая, каждого с особым корпусом, они взяли города Хань-то-дар, Трун-хаши и пр., а сам он взял города Телими и Балк (неизвестное место, созвучно только с Балканами). После того он приступом взял крепость Запретную31 (Тарху) и приблизился к Магометанскому царству, владетель коего, оставя столицу, бежал на морской остров, и там в непродолжительном времени умер с голоду. После того Монгольский Государь расположился в Индии у крепости Железные ворота (по-китайски Тьже-мынь-гуань). Там телохранители увидели одного зверя, который имел подобие оленя, конский хвост, зеленый цвет, один рог, и мог говорить по-человечески. Зверь этот сказал телохранителям:

— Вашему государю надлежит заблаговременно возвратиться.

Монгольский государь изумился и спросил об этом у философа Елюй-чуцая.32 А тот ответил:

— Зверь этот называется Го-дуань33 и разумеет языки всех народов; он знаменует беззаконное кровопролитие. Теперь уже четыре года, как большая армия воюет с Западом. Поэтому Небо, гнушаясь убийствами, послало его для объявления своей воли тебе, государь! Пощади, в угождение Небу, жителей этих нескольких царств! Это будет бесконечное счастье для тебя».34 Вследствие этого Монгольский государь произвел великие грабежи в Индии, и возвратился.


30 По-китайски четыре чертежика, произносимые Юв-Лун-цзы-Чи.
31 По-китайски чертежики, произносимые Тха-Ли-Хть.
32 Елой созвучно с Илья
33 По-тангутски — Го — голова, а слово Дуань — мне не известно.
34 Примечание Бичурина:«Кажется, что это была выдумка Елюйчуцаева, чтоб остановить неистовства Чингис-Хановы».

Скажите сами, читатель, миф это или реальность? И если здесь зеленый зверь, говорящий по-человечески — выдумка, то почему же не выдумка и весь поход? И на какой морской остров мог бежать «Магометанский государь» на западе Азии, если повод к этой легенде не пришел с берегов Средиземного моря?

Посмотрим теперь и на преемника «Монгольского императора», которого называют у нас Угедеем35 и который по «Ган-Му» вступил на престол в 1229 году, как раз, когда император Фридрих II начал V крестовый поход в Палестину (1228-1229).

Прежде всего оказывается, что такого имени в исследуемой нами книге нет.

«В подлиннике, — говорит Иакинф Бичурин (с. 148), — вместо Угедей везде написано император Тхай-цзу...» А между тем он же сам — Бичурин — вместо Тхай-Цзу пишет самовольно везде Угедей! Но на каком же основании?!


35 Огэдэй или Угэтай — по-монгольски Верховный, по-китайски соединение чертежей произносимых О-Кхо-Тхай, но я уже показывал на созвучие этого имени с греческим свято-богом (Агиодиос) и с русским угодник (Угодяй).

Я здесь отмечу только одно: этот самый Угедей, по другому произношению Угадай (и по третьему Октай), был, — говорят нам, —монгольским императором от 1227 года по 1241 год, да и верховный руководитель крестовых походов после Гонория III, папа Григорий IX царил в Риме тоже от 1227 по 1241 год. «На поклон к Октаю в глубину Монголии, — говорят нам ортодоксальные историки, — ездил Константин, сын великого князя Киевского Ярослава Всеволодовича (12011246 гг.), а затем и сам Ярослав в 1241 году, но в живых уже не застал Октая». Но это он мог сделать только в припадке острого помешательства, так как при тогдашних путях сообщения нельзя было добраться ранее года или двух ни монголам до Киева, ни киевлянам до Монголии, благодаря невозможности ехать по степи без дорог зимою и в летнюю засуху. Другое дело, если он, сделавшись униатом, ездил в Рим... Но тогда хан (т. е. Кохан — священник) Угедей и был — папа Григорий IX.

Он первый установил придворные церемониалы, — пишет «История Дома Чингисова» под 1229 годом, — и по ним Ханские родственники и вельможи учиняли поклонение. При нем обнародованы были и главные государственные установления. Нючженский Двор (место его не определено) прислал Агудая (т. е. Толстого человека) с приношениями к погребению Чингис-Хана. А Угадай сказал ему (совершенно как папа Григорий IX послам Фридриха II в 1228 году):

«Твой государь долго не покоряется и принудил покойного хана состариться на войне, чего я не могу забыть. К чему присылать приношения к погребению?36»


36 По-китайски И-Сы-Ба-Ли — место не известно.

Он не принял приношений Нючженского (т. е., выходит Германско-Неаполитанского) Двора и решился продолжать войну с ним. Он установил, чтобы Монголы ежегодно платили со ста лошадей одну кобылицу, а с рогатого скота и овец по одной голове со ста. Завел хлебные магазины и учредил почту для развоза указов. На Китайцев (??), обитающих по северную сторону Желтой реки (Дуная?) наложил подать, считая по домам, что препоручил управлению Елюйчуцая. В Западном краю положил подушный оброк с совершеннолетних мужчин. Государи Индустанский (?) и Муруйский (Морейский) приехали ко Двору. В Западном краю покорился владетель города Избара. В том же году Нючженский двор вторично прислал посланника с дарами, но дары его не были приняты.

Как видит читатель, война с Нючженским царством разгорелась лишь при преемнике «Чингис-Хана», так называемом Угедее, одновременно с тем, как вновь разгорелись крестовые походы на Восток и при преемнике Гонория III — Григории IX (1227—1241), и началась ссора этого папы с германским императором Фридрихом II.

«Монгол, — продолжает книга «Гань-Му» под 1232 годом, — намереваясь возвратиться на север, отправил посланника из Чжен-чжеу в Бянь, с предложением, чтобы Нючженский государь покорился; сверх того, он требовал прислать академика Чжай-бинь-вынь и еще Ян-шен-гун с Кхун-юан-цо и других, всего двадцать семь фамилий, также семейства лиц, признавших монголов, жену с детьми генерала Ира-бухи, швей и птичных охотников. Но вместо всего, Нючженский государь отправил своего первого министра Ли-ци, чтобы представить Монголам в заложники царевича Ваньянь-шев-сунь37 и просить о мире. Генерал-прокурор Фоймо Эгудэ (-Удэ) назначен был Нючженским посланником для заключения мира. Но они еще не отправились, когда монгольский принц Субут, услышав об этом, сказал:

«Я получил повеление осаждать (Нючженский) город: другого ничего не знаю».


37 Собственное имя наследника Нючженского Шеу-шунь. Маньжурское слово Агю или Агу есть общее название принцев (примечание Бачурина).

И он поставил осадные машины, построил палисад на берегу городского водяного рва; заставил пленных китайцев (?), даже женщин, девиц, стариков и детей носить на себе хворост и солому, чтобы завалить городской ров. В несколько минут заровняли они около десяти шагов. Но так как решили договариваться о мире, то министр Ва-ньянь-баксан не смел сражаться с Монголами.

В городе обнаружилось неудовольствие и ропот. Нючженский государь, услышав об этом, в сопровождении шести или семи конных поехал за ворота Дуань-мынь и прибыл к судовому мосту. За это время от недавнего дождя сделалось грязно. Благодаря тому, что государь выехал неожиданно, жители столицы в изумлении не знали, что делать, они только становились на колена подле дороги, старики и дети теснились перед ним; некоторые по ошибке касались его одеяния. В скором времени прибыли к нему министры и прочие чиновники. Подали ему параплюй, но он не принял и сказал:

«В армии все ходят под открытым небом: для чего же мне иметь параплюй?»

Но, что же это такое, читатель! Ведь параплюй — это французское слово paraplui — зонтик! Значит, Нючженский царь говорил по-французски, или оригинал первоисточника этой китайской летописи был на французском языке! Ведь сам Иакинф Бичурин никогда не назвал бы зонтика параплюем, если б это слово не стояло в его подлиннике. Но продолжим записку и далее.

«К нему (т. е. императору) подступили около 60 солдат из юго-западного корпуса и сказали:

— Северные войска уже до половины заровняли городской ров, а министр отдал приказ не пускать ни одной стрелы, опасаясь помешать переговорам о мире. Что это за расчет?

Государь сказал им:

— Я для спасения подданных решился именоваться вассалом (Угедея), платить ему дань и во всем повиноваться. Я имею только одного сына, который еще не пришел в возраст: теперь и его я посылаю в заложники. Потерпите несколько, пока этот князь выедет. Если после того Татаньцы не отступят, то и тогда не поздно будет отчаянно сражаться.

В тот же день великий князь отправился в путь: но Монголы, несмотря на это, начали осаждать город соединенными силами.

В столице строили баллисты во дворце. Ядра были сделаны совершенно круглые, весом около фунта; а камни для них брали из горы Гын-ио.38 Баллисты, употребляемые Монголами, были другого вида. Монголы разбивали жерновые камни или каменные кашки (голыши) на два или на три куска, и в таком виде употребляли их. Баллисты были построены из бамбука, и на каждом углу городской стены поставлено их было до ста. Стреляли из верхних и нижних попеременно, и ни днем, ни ночью не переставали.

В несколько дней груды камней сравнялись с внутреннею городскою стеной. Монгольские войска употребили огненные баллисты39 и где был сделан удар, там по горячести нельзя было тотчас поправлять и помогать. Старики сказывали, что государь Ши-цзун из династии Чжеу, строя здесь городскую стену, брал глину для сего из Ху-лао. Сия глина крепка и плотна, как железо, и от ударов из баллист приметны были на ней одни впадины. Монгольские войска сделали за городским рвом земляной вал, который в окружности содержал сто пятьдесят ли. На сем валу были амбразуры и башни. Ров в глубину и в ширину имел около 10 футов. На каждом пространстве от 30 до 40 шагов был построен притын, в котором стояло около 100 человек караульных.


38 Гын-Ио есть название искусственной мраморной горы, сделанной Китайским домом Сун в городе Кхай-фын, когда сей город был Северною его столицей (Пекином); потом Кхай-фын был завоеван Нючженями и сделан Южною столицей (Нанкином), которую теперь осадили Монголы. Впоследствии гора Гын-ио переведена была в Пекин, и ныне составляет прекраснейший мраморный остров в западном саду (прим. Бичурина).
39 Пушки.

В начале Баксань приказал построить за городскими воротами земляные пристенки, кривые и узкие, чтобы два или три человека могли приходить и стеречь, дабы монголы не могли отбить ворот. Генералы предлагали делать по ночам вылазки, но войска не могли нечаянно выступать, а если когда и выходили, то тотчас были примечаемы монголами.

Потом выбрали 1000 человек отважнейших солдат, которые должны были, из прокопанного под городской стеной отверстия, переплыв через ров, зажечь подставки под баллистами. На стене городской выставлены были сигнальные фонари из красной бумаги, по зажжению которых надлежало плыть через ров, но монголы и сие приметили.

Еще спускали бумажных змейков в виде гусей с прикрепленными к ним объявлениями, для убеждения взятых в плен Китайцев (?). Когда сии змейки были над монгольским лагерем, то нитку отрывали. Политики говорили, что министры хотят бумажными гусями и фонарями отразить неприятеля, но что это трудно.

В сие время Нючженцы имели огненные баллисты (т. е. настоящие пушки-мортиры), которые поражали, подобно грому небесному. Для этого они брали чугунные сосуды, наполняли их порохом и зажигали огнем. Горшки эти назывались чжень-тьхяньлэй (т. е. потрясающий небо гром). Когда такая баллиста (пушка) ударит, и огонь вспыхнет, то звук уподобляется грому и слышен почти за 100 ли. Они сжигали (все) на пространстве 120 футов в окружности, и огненными искрами пробивали железную броню.

Монголы еще делали будочки из воловьих кож, и подойдя к городской стене, пробивали в ней углубление, могущее вместить одного человека, которому с городской стены ничем нельзя было вредить. Но Нючженцы изобрели против этого способ спускать с городской стены на железной цепи горшки (бомбы) чжень-тьхянь-лэй, которые достигши выкопанного углубления, испускали огонь (взрывались), совершенно истреблявший человека, даже покрытого воловьей кожей. Кроме того, употребляли они (нючженцы) летающие огромные копья (ракеты), которые пускались посредством зажигания в них пороха и сжигали все на 10 шагов от себя. Монголы не только этих вещей боялись. Они осаждали город 16 суток, денно и нощно. Около МИЛЛИОНА (!!!) человек с обоих сторон было убито при той осаде. После этого и могила матери Нючженского государя была раскопана.

Принц Субут видел, что невозможно взять города и потому, приняв ласковый тон, объявил, что открывает мирные переговоры, и что военные действия прекращаются. Нючженское правительство согласилось на его предложения и отправило Ян-цзюй-жинь, советника палаты финансов, за город угостить монгольские войска и поднести дорогие дары. Субут дал слово отступить с войсками и расположился между реками Желтою и Ло-шуй.

Вице-министр (Нючженского царя) Чиги-кацик, приписывая себе славу в защищении города, хотел в сопровождении всех чинов явиться во дворец с поздравлением. Но другой вице-министр, Найцзу-сэлэ, сказал:

— Клятва, учиненная под городскими стенами почитается в Чунь-цю стыдом: кольми паче можно поздравлять с прекращением осады?

Кацика, рассердившись, сказал:

— Престол спасен, государь избавлен от опасности, а вы не считаете это радостию?

Он приказал академику Чжао-вынь-бин сочинить поздравительный доклад. Но Чжао-вынь-бин сказал на это:

— По словам Чунь-цю, когда новый дворец сгорел, три дня плакали. Ныне после таковой осады столицы, в сообразность обрядам, надлежит утешать, а не поздравлять.

Тем дело и кончилось.

Нючженский государь, вступив на ворота40 Дуань-мынь, объявил амнистию, обнародовал награду чиновникам и разночинцам, которые могут починить или возобновить какой-либо важный город; войскам он сделал угощение и награду, уменьшил свой стол, отменил ненужных чиновников, отпустил девиц из дворца, запретил в докладах именовать себя премудрым. Слова: «премудрый указ» заменил одним словом: «предписание». В столице прекращены были строгие меры, и пешие солдаты стали выходить за ворота Фын-цю-мынь для сбора зелени и дров.

Но после этого открылась в городе зараза, продолжавшаяся 50 дней. В течение этого времени вынесено было из городских ворот около 900 тысяч (!!!) гробов, не считая тел бедных, которые не в состоянии были похорониться».


40 Городские и дворцовые ворота в Китае строят в виде палат с проходом внизу; почему над воротами находятся пространные залы. — Примечание Иакинфа Бичурина. И мы прибавим от себя: и в европейских крепостях тоже!

Таково описание осады столицы страны Нючжень. Переводчик этого, Бичурин, прибавляет от себя так:

«Объяснение. — Положение Нючженского двора час от часу становилось хуже. Тщетно просил он мира у монголов. Олень, попавший в яму, может ли он убежать? Так как твердые полководцы и храбрые войска погибли, то уже не возможно стало помышлять об обратных завоеваниях... Хотя и так, но каждый, что делает, то и получает в возмездие. Таково есть взаимное соответствие небесного порядка. Нючженцы притесняли Срединное государство; хищнически овладели землями дома Сун. Точь в точь таким же образом и монголы поступали с ними».

Таково наивное объяснение синолога Бичурина к переводимой им серии главок из «Всеобщей китайской истории».41 Но это и хорошо. Мы сразу видим, что имеем право, во-первых, доверять искренности таких простодушных людей, и, во-вторых, критиковать их книги, зная, что простодушные люди легко поддаются обману и переводят подлинник, какой он есть, не замазывая словесной штукатуркой его щелей и трещин.

Я уже обратил внимание на слова:

«Прибыли к нему (Нючженскому императору) министр и прочие чиновники. Подали ему параплюй, но он не принял и сказал: “в армии все ходят под открытым небом, для чего же мне иметь параплюй”».

И вот я теперь снова спрашиваю: каким же образом попало в китайскую хронику 1232 года французское название зонтика — параплюй, т. е. отражатель дождя?42


41 По-китайски Тхун-цзянь-ган-му.
42 Paraplui — parez plui — отражайте дождь.

Разве не было для зонтика у китайцев самостоятельного названия? Подумать, что сам Бичурин, при его, только что отмеченной мною, наивности, подобно мадам де-Курдюковой, непроизвольно перемешивал русский и французский языки — невозможно. Скорее можно думать, что он при своем семинарском и духовно-академическом образовании, «обратившись лицом к востоку», а «спиной к западу» (как впрочем и большинство востоковедов), он совсем не знал французского языка, и потому принял французское слово в имевшейся у него китайской рукописи за монгольское, и оставил его без перевода... Но в таком случае и автор самой китайской «Всеобщей истории» пользовался для нее не исключительно китайскими, а также и французскими летописями. Значит и сама эта «Всеобщая история» может быть действительно не национальной монгольско-китайской, а ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИЕЙ ЗЕМНЫХ НАРОДОВ, принятой за историю мифических китайских провинций, исключительно благодаря китайскому рисунчатому письму, при котором нельзя изобразить иностранных имен, не перерядив их в китайские костюмы.

А сведения об иностранных народах легко могли занести туда сначала ромейские, а потом и католические миссионеры, принесшие туда буддизм, браманизм и конфуцианство, а вместе с тем и эту рисуночную письменность, благодаря, во-первых, тому, что ни в греческой, ни в латинской азбуке не хватало букв для изображения количества Китайских звуков речи вчетверо большего, чем в западно-европейской речи и, во-вторых, и потому, что в западной научной письменности уже практиковался способ рисуночного и символического письма (в виде наших цифр и многочисленных астрономических, алхимических и тематических международных значков, этих истинных зародышей современной китайской письменности). Ведь совершенно ясно, что современная Китайская система рисуночного письма не могла образоваться сразу, не пройдя через стадию полу-фонетическую, так как никакой человеческий ум не мог бы придумать и закрепить в своей памяти без помощи фонетической азбуки все эти тысячи значков, и передать их ученикам. А в неполном собрании они были бы так же бесполезны, как и у нас была бы бесполезна азбука, в которой употреблялось бы лишь 5-6 букв, а для остальных не было бы дано никаких фигурок.

Значит, такая азбука, как китайская, не могла развиться эволюционно из самой себя, а только путем постепенного внедрения в какую-нибудь, хотя бы и иностранную фонетическую азбуку ее множества символических значков сначала для тех слов, для которых не доставало в ней звуков, а потом постепенно поглощая фонетику целиком, и очень интересно было бы проследить, не найдется ли в китайских однозвучных или односложных словесных чертежах каких-либо признаков сходства с их арабским, индусским, греческим и латинским начертаниями?

И нет ли в китайских летописях других следов французского происхождения, кроме отмеченного мною смешного параплюя? Ведь тоже совершенно ясно, что если б в данном месте китайской рукописи стояло, как это полагается в рисуночном письме, изображение зонтика, то Бичурин и назвал бы его по-русски зонтиком, а не исковеркал бы французский язык, назвав его параплюем, вместо paraplui. Значит, и в рукописи его было не изображение зонтика, такое сочетание чертежиков, которое в сумме произносилось так, как он передал. Уже одно это слово есть признак того, что его летопись составлялась французским китаистом и, скорее всего, католическим миссионером, сношения с которыми начались, если верить современной нам версии китайской истории, лишь после низвержения исследуемой нами Юаньской династии, она же будто бы Чингисханова, хотя династию Юань теперь считают на китайском престоле не ранее, как с 1289 по 1367 год. А после нее с 1368 по 1644 была, — говорят нам,—династия Мин, при которой начались постоянные морские сношения с Западной Европой, особенно с 1522 года, когда португальцы появились в Макао, при устье Кантона и основали там свою торговую факторию, и вслед за тем появились на востоке Китая и испанцы, и другие западно-европейские народы. Все это дало возможность проникновения в Китай и западно-европейских слов, и особенно названий для предметов ввозимых в Китай из Европы, вроде французских зонтиков.

Тогда же европейцы должны были завести впервые в Китай и компас, и порох, и пушки. Отвергать то, что компас был впервые изобретен и применен к мореплаванию только итальянским инженером Флавио Джойа (Flavio Gioia) из Амальфи в 1302 году и что огнестрельный порох был изобретен впервые при химических опытах со смесью серы, селитры и угля, немецким францисканским монахом Бартольдом Шварцем (или как его иначе называют (Constantin Anklit) вслед за компасом и применен к огнестрельному оружию впервые только в 1319 году, — нет решительно никаких оснований. Последнее изобретение настолько громко, что оно не могло бы быть обойдено молчанием, если б его сделали ранее, да и компас дал бы себя знать тотчас же всему плавающему миру. Так и случилось, когда они были действительно изобретены.

А что же мы видим в разбираемой нами «Всеобщей китайской истории?»

Еще за 80 лет до изобретения пороха Бартольдом Шварцем, когда преемник «Чингис-хана» Угедей — осаждал несуществующую теперь в Китае нючженскую крепость Бянь,43 и в которой зонтик назывался по-французски paraplui, как осажденные нючженцы, так и осаждающие их кочующие монголы, уже употребляли в деле и пушки-мортиры, и ракеты, начиненные порохом, и перебрасываемые как зажигательное средство в осажденный город и из него через стену.


43 Иначе говорят: Бянь-Лянь, и Бянь-Дзын, и отождествляют с Кхай-Фын-Фу, но имя это созвучно только с Бонном на Рейне. У Абул-Гази этот горол отождествляется с Нанкином, а у Иакинфа Бичурина с Хай Фын-Фу округа Ха-нань.

Все в этом описании так ярко, что сомнений быть не может: во дворце Нючженского короля делали в 1232 году, как в Европе только через сто лет, круглые каменные ядра для пушек и мортир, а монголы употребляли для своих огнестрельных орудий даже каменную картечь, разбивая жерновые камни-валуны на два и на три куска.

В подражание общеизвестному в XVI веке рассказу о том, как Бартольд Шварц, оставив в ступе смесь серы, селитры и угля вместе с пестом, стал высекать огонь, и от упавшей туда искры произошел страшный взрыв, причем выброшенный пест сделал выбоину в потолке (что и послужило к изобретению пушек-мортир, имевших сначала вид чугунных горшков), так и тут мы находим следующий рассказ:

«Нючженцы (в своей столице Бяне) имели огненные баллисты, которые поражали подобно грому небесному. Для этого они брали чугунные горшки (т. е. что-то вроде Шварцовой ступы и первичных пушек-мортир), наполняли порохом и зажигали огнем. Горшки эти назывались «потрясающий небо гром» (чьжень-тьхянь-лей). Когда такая балиста (т. е. пушка) ударит и огонь вспыхнет, то звук уподобляется грому и слышен почти за сто ли (около 300 километров). Они сожигали (поражали огнем) все на пространстве 120 футов в окружности (т. е. в диаметре около 5-6 сажень), и огненными искрами (осколками) пробивали железную броню».

Ракеты тоже хорошо были известны нючженцам в 1232 году, когда крестоносцы еще и не подозревали о пушках и о порохе.

«Они употребляли летающие огненные копья, которые пускались посредством зажигания пороха, и сжигали на десять шагов от себя».

Да и кочующие монголы Чингисханова преемника Удегея не отставали. Войска их тоже (как мы видели) употребляли «огненные ба-листы», «и где был сделан ими удар, так по горячести нельзя было сразу тушить».

И если верить всему этому, то, очевидно, что изобретение пороха и пушек было известно обоим сторонам уже давно, так как иначе одна из враждующих сторон убежала бы моментально в паническом страхе.

«На каждом углу городской стены, — говорит автор, — поставлено было до ста (огнестрельных орудий), стреляли попеременно из верхних и нижних (сверху из города и снизу в город?) и не переставали ни днем, ни ночью. В несколько дней груды камней (т. е. каменных ядер и их обломков) сравнялись с внутреннею городскою стеной...»

Но ведь это типическое описание осады западноевропейской крепости XIV—XVI века!

Тут мы видим вполне разработанный артиллерийский бой, из тех, какие происходили впервые у западных европейцев в конце феодального периода, — когда дисциплинированные и хорошо вооруженные королевские войска (а не скопища кочующих монголов!) осаждали неприятельский укрепленный город, каким тут и обрисован Нючженский Вянь.

Читатель видит сам, что если верить всему этому, как происходившему в Китае в 1232 году, то приходится допустить, что не только порох, ракеты и большие пушки, выстрелы которых были подобны небесному грому и слышны за сотни километров, но даже и железные брони против них были известны монголам уже при Чингис-Хане, умершем в 1227 году, т. е. всего за 5 лет до описанной здесь осады. Так почему же он не употреблял их? Почему не употребляли их его полководцы, когда разбили русских князей на реке Калке в 1224 году, положив начало «монгольскому игу», за восемь лет до только что описанной замечательной осады? Почему не употреблял их Батый в знаменитой битве при реке Сити даже и через шесть лет после этой осады, в 1238 году?

Почему не научились у монголов этому искусству их соседи, азиатские магометане, в их борьбе с крестоносцами? Ведь пушки не иголки, чтоб их утаить, и порох слишком громкое средство для того, чтоб его замолчать после только что описанной осады столичного города Бя-ня, когда притом же порох был уже известен не одним кочующим монгольским князькам в их кибитках, но и их культурным соперникам, защищающимся в крепости, построенной по образцу Московского Кремля... Как могло это случиться? Конечно, только в сказке, а не в реальности. И, кроме того, откуда добывали кочующие монголы наследников Чингис-Хана селитру и серу для приготовления пороха в таком огромном количестве? Положим, что селитру они покупали в Индии, где ее выщелачивают и теперь из селитроносных скоплений органических отложений... Но где покупали они серу? Ведь современное техническое получение ее из серного колчедана стало возможным только в новейшее время, а вплоть до возникновения научно-оборудованных заводов ее получали только из богатейших залежей, так называемой самородной серы в Сицилии, как результата деятельности ее вулканов. Мы видим, что только что приведенные подвиги кочующих монголов не выдерживают ни малейшей критики не только с технологической точки зрения и с точки зрения материальной культуры, но даже и с самой архивно-исторической точки зрения.

Для сопоставления псевдо-китайских источников с русскими в деле Батыева нашествия, я сделаю здесь опять выписки из «Истории Чингисханова Дома», царствовавшего в Китае под именем «Юань» (по Иакинфу Бичурину). Вот например под 1235 годом:

«Весною хан (Угедей) обвел стеною город Хоринь (место его не известно) и построил в нем дворец Бань-Ан-Гун. Он отправил князя Бату (Батыя), царевича Куюка и племянника Мунка44 завоевать западный край».

И далее под 1236 годом:

«По представлению (философа) Елюй (Ильи) — Чуцая учреждено (в Хорини) Историческое общество. Для библиотеки его взяты книги из городов Ян-цзын и Пхин-Ян. Ученый Лцы-Чже был назначен историографом; Ван-Вань-цин и Чжао-Чжо его помощниками».

А по «Тань-Леу» в то же лето написано так:

«Кинча (считаемая за Россию) отстоит от Срединного государства на 30 тысяч ли (французское lieu). Летом ночи там бывают чрезвычайно коротки. Солнце едва закатится и тотчас всходит. Сия страна производит отменных лошадей, и богатые разводят их в великом множестве. Жители обыкновенно спят на металле и коже.45 Мужественны и храбры; тверды и пылки. Глаза имеют синие (голубые), волосы рыжеватые. Мунка с армией пришел к морю Кхунь-шьхянь-ги-сы. Неожиданно поднялся сильный ветер, и воды морские пересохли. После сего он пошел далее и вырубил народ, а старейшину Ва-чи-ман живого взял в плен. Потом он обложил города Гань-лосы и Ме-цио-сы, и покорил их».

Это самое место и отождествляют с нашествием Батыя на Русь, бывшим по русским летописям не в 1236, а в 1238 годы.


44 По Иакинфу Бичурину, Бату значит — Крепкий, по-китайски Ба-Ду; Куюк значит — Проворный, по-китайски Гуй-ю; Мунка значит — Вечный, по-китайски Мын-га.
45 Под металлом разумеется оружие, под кожею — военные доспехи.
46 Отмечу, что Елюй — созвучно с греческим Гелиос — святой.

«...и пьянство, особенно в последнее время, стало постоянным. Философ Елюй-Чуцай46 неоднократно увещевал его, но Хан не слушал. Поэтому Елюй-чуцай однажды, показывая ему железный ободок, заржавевший от вина, сказал:

— Это железо приняло такой вид, будучи съедено вином. Что же сказать о пяти чревах человека?

После того монгольский государь несколько уменьшил меру вина. На второй месяц того же года болезнь его усилилась и пульс прервался. Шестая ханына не знала, что делать. Она позвала Елюй-чуцая, в ответ он сказал, что теперь должности препоручают людям недостойным, продают места и торгуют судопроизводством, многие содержатся в тюрьме безвинно. Надлежит даровать прощение в поднебесной. Ханына немедленно хотела произвести это, но Елюй-чуцай сказал ей, что без повелений самого государя не может этого сделать. Вскоре Монгольский государь несколько пришел в чувство. Ханыпа доложила ему о даровании амнистии, и он тотчас согласился на это. По издании прощения, пульс его пришел в обыкновенное состояние, но через месяц болезнь усилилась. Елюй-чуцай, по выкладкам на числах великой единицы, нашел, что не надлежит ему выезжать на звериную охоту.

«Если не стрелять с коня, — сказали приближенные, — то в чем удовольствие?» И хан выехал на охоту на пять дней. На возвратном пути он приехал к Отагу хулань-оле, где Уньдур-хамар предложил ему вино. Хан веселился до самой полуночи, а на другой день скончался.
Монгольский государь утвердил еще прежде, чтобы наследовал после него внук его Шилмынь. Но Ханына позвала Елюй-чуцая и спросила его об этом деле. Елюй-чуцай сказал:

— Этого я, как вельможа посторонней фамилии, знать не могу. Есть завещание покойного императора. Должно поступить по оному.
Ханына не послушала его совета и объявила себя правительницей в Хорини».

Далее я беру из «Ган-Му» под 1243 годом.

«В ее время Уньдур-хамар получил силу в государственном управлении, и пред могуществом его все преклонялось, как в столице, так и вне. Ханына положила, что если какой член (сената) не подпишет бланкеча с постановлением Уньдур-хамара, то отрубить ему руки. А Елюй-чуцай сказал на это:

— Государственные дела все без исключения препоручил мне покойный император. Если дело не противно порядку, то считаю своей обязанностью привести его в исполнение. Но если его не должно проводить, то я не буду уклоняться и от смерти за отказ: не говорю уже об отсечении рук.

Ханыне неприятен был такой ответ.

Елюй-чуцай с досады и горести впал в болезнь и скончался. Ханьша приказала приближенным освидетельствовать его дом. Нашли только около десятка гуслей и несколько тысяч (!!) древних и новейших книг, картин и древних письмен на металле и камнях.

Елюй-чуцай имел высочайшие дарования и далеко превосходил всех прочих. С праводушием служил он при дворе и не унижался перед силою. Каждый раз, когда представлял о пользе или невыгодах отечества, он показывал силу в словах и ревность в своем виде. Монгольский государь сказал однажды ему:

— Ты опять хочешь плакать за народ. Елюй-чуцай часто говаривал:

— Лучше искоренить один вред, нежели помочь одной выгоде, лучше пресечь одно дело, нежели начать новое». Слова эти сочтены достопамятным наречением.

В первое лето правления Шунь-чу, по смерти, он был пожалован королевским титулом, и наименован Вынь-чжень.47 Дом Юань принял царство после великих неустройств. Закон Неба исчез, порядок человеческий рушился. Присовокупите к сему кровопролитную и жестокую войну между югом и севером. Вельможи, имевшие силу в правлении, были из иноземцев, покоренных или поддавшихся. Язык и разговор их были непонятны, виды и цели их неодинаковы. Елюй-чуцай, будучи простой ученый, одиноко стоял между ними. Подлинно трудно было производить ему то, чему он учил. Впрочем, в распоряжениях правительства можно приметить две или три десятых доли его трудов. И если бы не было тогда Елюй-чуцая, то неизвестно, что последовало бы с родом человеческим....»


47 Могила Елюй-чуцаева, — дополняет Бичурин, — лежит при подошве горы Бань-щевшань в 18 верстах от Пекина на запад. В 1751 году, по велению правительства, сооружон ему при его могиле новый храм и поставлен каменный памятник с надписью. Прежний храм над его могилою давно развалился.

Такова отметка в «Гань-Му» под 1243 годом. Такова была культура Монголов в 1243 году. Под этим же годом говорится и о том, как дом Юань принял царство после великих неустройств. Но как же мог знать все это автор в 1243 году, когда, по современным сведениям, Юаньская династия возникла только через 45 лет и царствовала от 1289 по 1367 год?

Пойдем и далее. В истории Чингисова дома читаем по Бичурину:

«В лето 1244 цвя-чень, летом, в 5-й месяц, президент сената Елюй-чуцай скончался».

Значит у монголов был и СЕНАТ, как в Риме того же времени?

А далее в «Гань-му» под 1246 годом мы находим:

«Куюк был старший сын Государя Гхай-Цэунь. Мать его, шестая ханьша, управляла царством четыре года. Затем собравшиеся князья и вельможи положили в (государственном) совете возвести Куюка. И он вступил на ханство в урочище Анги-сума-толм. Но государственное управление еще было в руках Ханьши.

Через год Куюк скончался (в 1248 году), 48 лет от рождения, в урочище Ханья. В храме предков он назван Дин-цзун. В то время в государстве была великая засуха. Вода в реках совершенно высохла, в степи выгорели травы. Из лошадей и рогатого скота пало более 4/10 частей. Силы народа истощились. Ханьша Уладай-эси приняла правление государством от имени Шильмыни (Соломона) сына Кучуева, но князья и вельможи были противного мнения».

Смерть Куюка относят к апрелю 1246 года, а затем Иакинф Бичурин или его первоисточник вводят трехлетие смутного времени и междуцарствие, после чего на престол возводят Мункэ-хана из другой линии. Можно думать, что это междуцарствие служит указанием, что Мункэ взят уже из других первоисточников и присоединен искусственно. Во всяком случае его подвиги совершенно фантастичны.

«Некогда, — говорится в предисловии в 1251 году «Истории дома Чингисханова», — он напал на поселение Кипчак, старшина которого Бацимак бежал на (какой?) морской остров. Хан, услышав о том, немедленно пришел туда с войском. Сильный ветер согнал морскую воду с мелких мест, так что можно было переправиться. Хан, обрадовавшись, сказал:

— Само небо открывает дорогу мне!

После того он пошел далее, изрубил войско бацимаково, и самого его взял в плен. Хан приказал ему стать на колени, но Бацимак сказал:

— Я был обладателем государства и могу ли дорожить жизнью? Сверх того я не верблюд: для чего мне становиться на колени?

Хан приказал содержать его под караулом. Бацимак говорил к стерегущим его:

— Я, бежавши в море, воображал себя рыбою: но взят в плен. Так небу угодно. Теперь приближается время возвращения воды, и войскам вашим надобно заблаговременно предпринять обратный путь.

Хан, услышав о том, немедленно возвратился с армиею. В то время вода начала прибывать, и задние войска переправлялись уже вплавь. После того Хан с князем Бату пошел войною на Россию.48 Прибывши к городу Алици, он самолично вступил в сражение и взял этот город».


48 В подлиннике Орос, на китайском же: Ва-ло-сы и Э-ло-сы.

«В подлиннике, — делает примечание к этому месту Бичурин, — стоит на китайском языке Е-ли-цзань, и, кажется, должно быть Рязань».

Но неужели вам не смешно при одной мысли о прыжке в Рязань с какого-то Тихоокеанского острова, куда бежал Бацимак. Ведь никаких промежуточных островов от Тихого океана до Рязани нет!

Посмотрим теперь рассказ об этом же Мункэ и по псевдолетописи «Ган-Му»:

«По кончине Куюка, — говорит «Ган-Му»,— долго не поставляли государя. В столице и вне ее все беспокоились. Князь Мункэ, полководец Улань-хаде и прочие собрались для совещания, кого возвести на ханский престол. Посланник от Ханыни Куюковой, присутствуя на сем собрании, сказал:

— Прежде, по завещению Хана Угадэя, внук его Шилмынь назначен был приемником престола, о чем князь и все чины знают. Ныне Шилмынь еще жив, но мнение совета склоняется к другому: где же поместим Шилмыня?

Но Улан-хада и прочие не слушали его. И Мункэ по общему избранию вступил на престол в урочище Куйтын-ола. Покойного отца своего Тулэя он включил в число императоров, в храме предков назвал его Жуи-цаун. Но Шилмынь и младший его брат не могли остаться спокойными. Поэтому Мункэ взял инакомыслящих князей под строгий присмотр, а советников их предал казни. После этого он обнародовал при дворе постановления, которых требовали обстоятельства, и прекратил ненужные работы. Ярлыки и печати, которые были выданы князьям и вельможам без разбора, приказал все отобрать. С этого времени правление сосредоточилось в одном лице... »

А вот что было по «Истории Дома Чингисова» через два года, в 1253 году.

«Хан производил облаву в урочище Цецек Чагань-нор. Он собрал князей на северном берегу Онони (в Забайкальской области) и щедро одарил их. В Корею он назначил Чкалатая (?) восточным главнокомандующим и отправил Бицик-берка сделать начисление народу в России. Приказал генералам До-гортаю и Сали-Торху идти войною на царства Иньдустан и Кашимир (!!). А сам Хан предпринял только путешествие в урочище Хуриху-ноинь-буха... »

Скажите сами, читатель, как вам это нравится. Река Онон и теперь течет в Забайкальи, сначала как горная речка, потом спокойно по малозаселенной степи.

Правда, что на берегу ее имеется одно месторождение олова, но оно было открыто лишь в 1812 году. Правда, что на правом берегу этой отдаленной реки находится в степи урочище (т. е. пограничный поселок) Делюн-Болдок, выдаваемый за родину мифического Чингисхана. Но это еще не дает реке Онону права числить жителей Новгорода, Москвы и Киева, особенно в XIII веке, когда не было еще ни аэропланов, ни железных дорог... Да еще и через Гималайские горы посылаются отсюда армии в Индию!

Только как определили переводчики звуковой состав для имен всех названных здесь местностей по китайскому рисуночному письму?

Сам Бичурин утверждает, что китайский словарь географических имен, которым он пользовался (и пользуются современные китайцы), составлен в Китае только в начале XIX века по велению царствовавшего при Бичурине императора и, несомненно, с помощью если не самого Бичурина, то европейских миссионеров из католических духовных орденов.

«В сем словаре, говорит он,49все иностранные собственные имена (династий Гинь, Ляо и Юань) исправлены и снова переложены на китайский язык иероглифами, ближайшими к подлинному (иностранному) их выговору».


49 История первых четырех ханов из дома Чингизханова переведена с китайского монахом Иакинфом. СПб., 1829 году, с VI предисловия.

Но какое же доверие мы можем иметь к этой тенденциозной переделке, когда ее результаты — и географически, и стратегически — настолько нелепы, что стыдно даже и возражать! Что бы вы ответили, например, если б кто-нибудь с перепугу вам сказал:

— Как странно! Вдруг монголы, вспомнив о своих подвигах при династии Чингис-хана, переделают свои кибитки на аэропланы и прилетят к нам, устроят и у нас во всем свете новое монгольское иго?

Вы бы, конечно, только рассмеялись, а между тем такое событие в XIII веке было еще более невозможно ввиду отсутствия аэропланов. Закончим же эту фантазию о монгольском когане Мункэ, имя которого сильно напоминает англосаксонское monach? — монах, его характеристикой в псевдолетописи «Ган-Му» под 1259 годом.

«Мункэ был степенен, решителен, говорил мало, не любил пиршеств, о себе говаривал, что он следует примеру своих предков. Он имел страсть к звериной охоте и до безумия верил волхвам и ворожеям. При каждом предприятии призывал их к себе и почти ни единого дня без них не был. Некоторые утверждают, что он умер от раны стрелою...»

«У Абул-гази, — делает Бичурин примечание к этому месту, — осада им города Ха-Яжец описана в IV части, в гл. 4-ой на стр. 479», где он губернию Сы-чуань назвал Чинукачин, вероятно Чен-ду-чан, главный в губернии город; а город Ха-чжеу назвал Чин, т. е. Чен, что на китайском языке значит город.

Да и вообще говоря, есть много признаков, что автор псевдо-монгольских летописей о Чингис-Когане и его преемниках времени «татарского ига» пользовался фантастической книгой богодарованого когана, Абул-Гази, хотя есть и варианты, особенно в именах.50


50 Так в родословной Чингис-Хана Тобун Мэргынь назван Деюн-Баки, Бугу-Хаташ-Бакум Катагун, Бодонь-чар-Бундечжир-Могол (Абул-гази, часть II, гл. 15 и введение к 121 году в переводе Бичурина). А далее Бай-Шенхур назван у Абул-Гази — Басн-Кир, где Кир есть греческое «Господи»; Габул-Хан назван Кабулк-Ханом, Бурдам — Бартан-Ханом, Исукай — Иессуг-Багадур, Тэмуцин — Тамучином и т. д.

А потому не может считаться необоснованным и мой взгляд на Чингис-хана и его приемников в период «монгольского ига на Руси», как на призраки из пустыни Гоби, или как на отражение в миражах этой пустыни подвигов крестоносцев, действительно совершавшихся в то же самое время на противоположной стороне Азиатского континента в Сирии, Палестине, Малой Азии, Месопотамии и во всех тех странах, в которых было татрское (а не татарское!) иго.

Ведь все рассказы о нашествиях монголов на восточную Европу действительно похожи на смутное эхо крестовых походов. Сама ономастика достаточно указывает на это.

Мы видели здесь, что Великая и Малая Кумания (Kumanien — по-немецки), о жителях которых — куманах — говорят нам русские и иностранные летописи, до сих пор находятся на своем месте в восточной Венгрии. Великая Кумания между реками Тейсой, Дунаем, Татрскими (т. е. Татарскими) и Карпатскими горами. А Малая Кумания — между Тейсой, Дунаем и теми же Карпатскими горами. Нам говорят, что эти куманы (самое имя которых значит кумовья или братушки, как называют себя юго-западные славяне) половецкого происхождения... И с этим нельзя не согласиться, если под именем половцев мы будем подразумевать поляков или украинцев. Мы можем согласиться с П. Голубовским и другими исследователями русских летописей в том, что куманы составляли одно целое с печенегами, если слово печенег мы будем производить от русского слова печник, строитель печей, так как в той же существующей и до сих пор Кумании мы находим и графство Пешт, по-славянски Пещь (по-русски печь), и город Офен (что по-немецки значит тоже печь), да и его славянское название Буда-Пешт значит Будильная печь в смысле выплавки — чугуна (теперь доменная печь).

Мы можем согласиться с П. Голубовским (исследованием которого я много пользовался в этой главе), что и торки русских летописей те же самые куманы восточной Венгрии, если слово торки или турки мы будем производить от южно-русского тур — вол,51 откуда, кажется, имя Волынь — страна волов (хотя можно производить это название и от слова «воля»).


51 Однако здесь ономастика двоится. По-гречески вол называется таврос ταυροιоткуда Таврида — страна волов и Турция. А название тур, вместо вол, даже и в XIX веке сохранилось в народных сказаниях на Украине (см. Киевская Старина, 1887 году, № 1).

Но допускать, что венгерцы и куманы пришли в современную Венгрию из Средней Азии в XIII веке, значит выходить уже из области точной науки в область фантасмагорий.

Основой переселенческих тенденций здесь служит, по-видимому, двойное значение слова турки, происшедшее из названия балканских славян туроводами (тур-ники — быч-ники), перешедшего затем и на покровителей их магометан, откуда пошел азиатский извод и самих венгерцев, и куманов. Я говорил уже здесь о розысках учеными XVIII—XIX веков Великой и Малой Венгрии где-то в Средней Азии и о том, что это привело к ничем не обоснованной догадке, что Великая, Малая и Высокая Татария (как называлась в действительности Великая, Малая и Высокая Кумания по имени своей самой выдающейся особенности Татрских, т. е. Татарских гор) находится на границе между Юго-восточной Европой и Средне-западной Азией. Благодаря этому заблуждению и стали называть «Малой Татрией», т. е. «Татарией», Казанские, Астраханские и Крымские колонии балканских ариан, бежавших от натиска христианства, а Большою Татариею окрестили современный Туркестан, на восточную возвышенную часть которого перенесли сверх того название Высокой Татарии, аналогично венгерским высоким Татрам. От такого недоразумения и в историю самого Венгерского государства вкралось, как и в русскую, локализационное недоразумение: «В царствование Андрея IV (1235—1270, т. е. в разгар насильственного окатоличенья западно-славянских ариан папскими орденами) вторглись, — говорят нам венгерские историки, — в Венгрию татары, принудившие короля бежать на Юго-Запад в Кроацию, а потом они были оттеснены обратно».

С нашей точки зрения это был натиск на чисто мадьярское правительство в тогдашней Венгрии тех же самых куманов из Татров, которые под именем Татаровей (или Тартаров — адских людей) сделали одновременное нападение и на русских, а мысль о приходе сюда с прибрежий Каспийского моря, в кочевых кибитках с женами и детьми, еще более нелепа географически и стратегически, чем и их приезд из Каспийской Степи на реку Сить, недалеко от русского города Мологи.

Тоже самое можно сказать и о появлении татровцев в Польше при Болеславе V (1226—1279). Из татровских гор это было легко, а попробуйте-ка из-за нижней Волги, и притом в действительности, а не на одной географической карте.

Таким же образом произошло и переселение первичных Болгар на русскую Волгу из-за смешения с нею старого арианского названия нижнего течения Дуная Раздельною Рекою (библейское — Фалег—ВолегВольга). А кроме того и появление татар в Ярославле, Владимире и Нижнем Новгороде не относится ли вместо северных городов этого имени к Ярославлю, Владимиру Волынскому и даже к Нейбургу, т. е. тоже Новгороду, около Вены?

И вот, если мы станем на эту западническую теорию татрско-татарского ига, то в общем летописная история старинной русской умственной культуры вырисовывается в таком виде:

Первоначально со времени Владимира в Киевской Руси было греческое православие. В эпоху крестовых походов, с основания Латинской империи на Балканах, русские князья, а с ними и население, перешли к унии с католицизмом и стали ездить в Татры или за Татры на свое благословение и утверждение папским легатом в Кумании.

Начало этого обращения от православия к католицизму положил Рюрик (Ростиславович) в 1203—1204 году, когда захватил и разграбил Киевские православные церкви одновременно с захватом крестоносцами Царь-Града и с разграблением в нем греко-восточных церквей Балдуином при основании Латинской империи в 1204 году.

Этот период католической унии Киевских, Московских, Новгородских и других удельных княжеств продолжался, по-видимому, даже и позже обратного отнятия греками Царь-Града вплоть до 1389 года, когда Московско-Владимирский великий князь Иван Калита получил из ордена право лично собирать дань с русских княжеств и отвозить в Татары (Татры52). Но в это время уже начался из-за католических насильственных сборов поворот русского духовенства к одержавшей верх Византии, где в то время, после изгнания из Царь-Града католиков-крестоносцев в 1261 году, царствовали из династии Палеологов Андроник III (1332—1341) и Иоанн V (1341—1391), а греко-восточным патриархом был Иоанн XIV (1333—1347).

Такой поворот, конечно, был вполне понятен: кумир низверженный — не бог, и русскому духовенству соблазнительно было перейти к победителю, особенно когда его сторонники сами усердно приглашали русских к себе. Отсюда и понятно, что еще в 1327 году верному рыцарю «Золотого Ордена» Ивану Даниловичу Калите пришлось разгромить, вместе с татрскими войсками, Тверь в наказание за убийство орденского миссионера, по-русски посла,53 Щелкана (а по другим копиям — Шеф-Кала).


52 Продолжение Новгородской летописи под 1339 годом.
53 Я обращаю внимание читателей на то, что в летописном языке нет слова миссионер и вместо него говорится посол, так что в случаях, где не указана дипломатическая цель, всегда можно предполагать миссионерскую.

В 1340 году Калите же пришлось наказывать Смоленск за отступничество от «хана» (т. е. кагана — властвующего первосвященника). Однако ничто уже не могло остановить начавшегося отлива русского духовенства от побежденного на востоке Европы католического Христа к Христу православному.

Хотя в 1453 году малоазиатские османы отняли у греков Царь-Град и основали в Европе свою Оттоманскую (по-русски Турецкую) империю, они все же оставили восточное православие неприкосновенным в своей стране, как религию политически союзную с магометанством в его борьбе с католическими орденами. А потому вполне естественно и понятно, что и Московский великий князь Иоанн III в 1480 году тоже перестал, наконец, платить дань так называемой Татарской Золотой Орде (а по нашей терминологии — Татрскому Золотому Ордену) при активной помощи никого другого, как магометанина, Крымского хана Менгли-Гирея, завязавшего с Москвою против крестоносцев дружеские отношения с 1474 года, через двадцать лет после занятия османами Царь-Града и прекращения наступательного движения воинственного католицизма в восточной Европе.

С обычной точки зрения этот союз совершенно непонятен, да и не нужен, потому что только сумасшедший московский царь стал бы выражать покорность и возить дань какому-то степному хану близ Каспийского моря, от столицы которого вслед затем не осталось даже и следа, так что археологам XIX века долго пришлось мучиться в поисках, раньше чем кто-то предложил им ни на чем, кроме отчаянья, не основанную догадку, что «могучая столица Золотой Орды» должна быть не иначе как «около городка Царева» (теперь Ленинск) на левом берегу предкаспийского ответвления Волги, и что уничтожил ее никто иной, как тот же единоверец ее ханов, только что упомянутый Менгли Гирей54 в 1502 году, рассердившись на своих отдаленных соплеменников и единоверцев. Таким же мало убедительным способом и современная нам «Сарайчиковская станица» на реке Урале была в XIX веке признана за «Новый Сарай» (Сарвил Джадид) «Ногайского хана Золотой Орды». Не смотря на свое могущество, — говорят нам, — и этот сарай был разрушен какой-то «Компанией беглых казаков» в 1580 году, так что потомки их и живут теперь на его позабытом всеми месте...


54 См. доклад Бруна в Трудах III археологического съезда, 1879 году, т. I.

Читатель видит сам, что все эти события более, чем удивительны: они просто невозможны, а потому нам остается только решить, почему и как «татарское иго» перенесено с Запада на Восток?

Но ответ на это не труден. И я уже его давал.

Таблица XVI.
Появление имени Иоанн среди европейских властелинов, начиная со времен крестовых походов и его

Двад­
цати­
летия
ВизантийскиеРусскиеПервые Иоанны на западно­европейских тронах
(вторые, третьи не показании из-за недостатка места)
10001096 - первый крестовый поход
1100 11201118—1143 Иоанн II Комнин1124-1141 Иван Васильевич в Теребовле в Галиции 
1140 1160 ?—1147 Иван Юрьевич в Суздале 
1180 1192-? Иван Всеволо­дович в Стародубе1166-1211 Джон Безземельный в Англии
12001202 - Четвертый крестовый поход. Начало Латинской империи на Балканском полуострове в 1204 году
1220

1240
1222—1253 Иоанн Дука в НикеЛатинская феодальная федерация крестоносцев на Балканском полуострове. Отсутствие Иванов среди русских князей?—1207. Иоанн Коло (Иоанни Кий) в Болгарии.
1216-1222. Иоанн I в Швеции.
1231-1237. Жан Бриен де Шатлэ - латинский император в Царь-Граде
12601261 - Греки отнимают Царь-Град у крестоносцев. Восстановление Византии на Балканском полуострове
12801258—1296 Иоанн IV Ласкарис 1296—1346. Иоанн Слепой в Богемии
1300 ?-1302. Иван Дмитриевич в Переяславле1316. Жан I Постум во Франции
1320 1328—1340. Иная Данилович
Калита в Москве
1334—1359. Иван Александрович в Смоленске
 
1340

1360
1341—1355 Иоанн VI Картакузен опекун
Иоанна V
353—1364. Иван I Иванович Кроткий в Звенигороде и Фузе
?—1359. Иван II. Умер монахом ранее отца
1357. Иоанн I в Португалии
1380 1381—? Иван Владимирович в Серпухове
7-1402. Инан Всеволодович в Холме
1379—1390 Хуан I в Кастилии и Леоне.
1387—1396 Хуан I в Аррагонии.

Весь этот промежуток наполнен
вторыми и т. д. Иоаннами

1400 ?—1426- Иван Васильевич в Ярославле
?—1426, Иван Михайлович в Твери
 
14201425—1478 Иоанн VI Палеолог  
14401453— Взятие Царь-града турками. Конец Византийской Империи
1460Начало Турецкой Империи?—1456. Иван Федорович в Рязани 
1480 ?—1490. Иван Иванович в Твери
1495—? Иван Иванович в Рязани
1487—1509. Ян Заполья в Венгрии.
1492—1501 Иоанн (Ян) I Бранкович в Польше
1500 ?—1503. Иван Борисович
1462—1505. Иван I Васильевич «всея Руси» в Москве
1496—1503. Иоанн I Бранкович в Сербии
1520 1533—1584. Иван IV Васильевич Грозный в Москве.?—1532. Иоанн Твердый, Курфюрст Санксонский
1540
1560
 Последний «Иван» на русском тронеПродолжения Иванов на тронах
1580

1600
 Конец «Иванов» на Русском тронеУменьшение или прекращение «Иоаннов» на Западно-европейских тронах и огромное распространение этого имени среди простого населения всех европейских государств

назад начало вперёд


Hosted by uCoz