Н.А.Морозов / «Христос». (9) «Азиатские Христы.» / Часть II


Глава XII
Характеристика наших сведений о Будде.

 

Открытые в Непале тексты: Лалита Вистара, Дивиа Авадана и Магавасту, найдены, насколько мне известно до сих пор только в одном экземпляре, а следовательно имеют распространение вплоть до нахождения, что указывает безусловно на их подложность. Такими же должны считаться и замечательные открытия Мюллера и Якоби текстов секты Джайна.

Биографий Будды из эпохи Палийских священных текстов не сохранилось, и мы можем с уверенностью сказать, что ее и не существовало. 1


1 Доказательства в пользу такого предположения находим в присутствии некоторых свидетельств в текстах Палийской литературы; а равно и в отсутствии в ней известного рода данных. В памятниках этой литературы мы не находим ни малейшего намека на существование биографии Будды и это уже само по себе весьма значительно. Утрата текстов, некогда существовавших, и утрата всякого воспоминания об их существовании дело неслыханное в истории.

Но если б это было так, то вместо трех корзин, мы имели бы уже столько переписанных с них экземпляров, что их было бы возможно найти в каждом буддийском храме. А так ли это?

Но почему же сказания о жизни Будды появились лишь через несколько столетий после его предполагаемой жизни. Совершенно то же явление замечается и в древних христианских общинах, — отвечает нам Ольденберг (стр. 87). – Еще задолго до того времени, когда начали изображать жизнь Иисуса в наших Евангелиях, в христианских общинах было уже распространено собрание речей и изречений Иисуса.

Это собрание речей Иисуса не имеет ни малейших притязаний на какой-нибудь исторический прагматизм или на хронологическую верность; то же самое можно сказать и о воспоминаниях Ксенофона о Сократе: в них способ деятельности Сократа выясняется отдельными его разговорами. Но жизнь Сократа нам не рассказал ни Ксенофон, ни кто-либо другой из древних сократиков, — да и что могло заставить их заняться этим предметом? Для сократиков фигура Сократа была замечательна по словам мудрости, изрекаемым великим философом, а не по однообразным внешним происшествиям его жизни.

Совершенно таким же образом шло развитие преданий о Будде. Очень рано начали запоминать и передавать в общине речи великого учителя, или, по крайней мере, манеру его речей. Отмечали также где и когда он говорил или должен был говорить каждое слово; это нужно было для конкретного определения положения и для того, чтобы подлинность слов Будды была выше всяких сомнений; но когда говорил Будда то-то и то-то, об этом не спрашивали. Рассказ об этом начинался обыкновенно таким образом: «во время оно» или: «в это время возвышенный Будда пребывал в таком-то и в таком-то месте». В Индии вообще никогда не существовало природного чутья.

И вот по свидетельству самого Ольденберга историческое чутье появилось только у европейских историков, приехавших в Индию в наше время, и оно быстро произвело там чудеса. Вся история этой страны восстала перед ее изумленными обитателями, как по волшебству. И в этом волшебном свете жизнь учителя вырисовывалась, как при вспышке бенгальского огня. Даже в момент его зачатия неизмеримо яркий свет наполнил весь мир, миры задрожали, четыре бога, стражи четырех стран света пришли бодрствовать над беременной матерью.

Но где же он родился и жил? Даже на индийской почве было бы немыслимо, что бы община, назвавшаяся по имени сына Сакиев, не сохранила, как выходит уже через сто лет после его смерти, хотя бы и в легендарной форме, правильных воспоминаний о важнейших личностях, имевших отношение к Буде, и об известнейших внешних фактах его жизни.

Или, — говорит Ольденберг (стр. 98), — права та критика, которая видит здесь простой обман? Или, даже название родного города Будды, Капилаватту, возбуждает подозрения? Может быть, это просто мифическая Капила, место первобытного существа Капила, основателя учения Санкхиа2 (одинакового с Будда-Сакия). Не нужно искать в таких именах мифологических, исторических и литературных тайн? Особенно если держаться мнения Сенара, что мы не имеем достаточных доказательств существования такого города и что самое имя его значит Воздушный Город.


2 Во многих исследованиях происхождение буддизма от философии Санкхиа играет немаловажную роль.

Нам говорят, что китайские пилигримы, объезжавшие Индию в V и VII столетии до Рождества Христова, видели развалины Капилаватты. Но, — возражает Сенар, — по развалинам нельзя видеть, назывался ли разрушенный город Каптлаватту.

Видеть этого, конечно, нельзя, — отвечает ему Ольденберг (стр.99), — но с другой стороны нельзя не придавать значения традициям, сохранившимся об этом городе, и монументам, еще сохранившимся там во время путешествия китайцев. Но самое лучшее подтверждение показаний китайских пилигримов состоит в том, что с одной стороны прямые и непрямые указания Палийских священных книг о положении города, а с другой стороны маршруты посетивших его индусских пилигримов, если их проследить по карте Индии, совершенно совпадают; а кроме того, там, где, по этим показаниям, находилось отечество Будды, и теперь находится речка, носящая то же название (Рогини), как та речка в стране Сакиев, о которой упоминают буддийские традиции. Я полагаю, что невозможно ожидать более сильных доказательств прежнего существования этого рано погибшего города.

Однако, как бы ни казались убедительными проф. Ольденбергу эти его доводы, они никак не объясняют, почему же такое замечательное место было потом забыто, тогда как какая-то черная речонка еще сохранила свое имя? Почему ни археолог Кунингем, ни Карлейль в поисках на ней развалин не нашли ни их, ни воспоминаний об этом городе у туземцев.

Мать Будды, Майя тоже, благодаря своему выразительному имени, сделалась значительной для критики. По мнению Сенара, Майя, умирающая через несколько минут после рождения своего сына, есть утренний туман, исчезающий под лучами утреннего солнца.

А не проще ли думать, что это евангельская Мария?

Самое слово Сакья – значит могучий, другими словами, маг, и тогда Сакья-Муни будет значить Мудрый Маг,3 а относительно города Капилаватту, где он родился, можно еще сказать, что он совершенно неизвестен в браманской литературе, хотя в одном древнем буддийском диалоге о нем и говорится, как о богатом населенном месте, в узких улицах которого теснились слоны, повозки, лошади и люди. Его имя пробовали переводить как «Красное место» и вот, делает из этого вывод Ольденберг (стр. 105) – совершено достаточно для объяснения имени Капилаватту, если принять во внимание, что наводнения производили изменения земной поверхности в течение периода, большего 2000 лет.


3 Ольденберг, стр. 101.

Что может быть убедительнее такого доказательства?

«Тут были, – фантазирует далее автор, — и тенистые сады с прудами, на плавучих цветниках которых цветки лотоса блестели в солнечном свете и вечером далеко распространяли свое благоухание. Тут были и загородные парки, куда отправлялись кавалькады на слонах, где вдали от шума городского в тени высоких густолиственных манго и тамаринд царили покой и уединение (стр. 106)».

«Нам известно, — продолжает он далее, — что будущий Будда был женат, неизвестно только на одной или на нескольких женщинах, и что у него был сын Рагула, который позже сделался членом его духовного ордена. Эти указания мы можем считать тем более верными, что тенденция творцов предания состояла бы скорее в том, чтобы скрыть брак будущего Будды, чем в том, чтобы выдумать несуществующий брак. Очевидно, что тут мы имеем дело с фактами, а не с выдумкой.

Но кто может знать о том, в какой форме приникло к нему направление той эпохи, заставлявшее тогда и мужчин и женщин оставлять свои дома и вести монашескую жизнь?

Священные тексты, в замечательно простых образах указывают нам это, — говорит Ольденберг, верящий в историческое существование Будды. Вот слова его самого:

«Каким богатством, ученики, был я одарен и в каком величии жил я. И вот пробудилась во мне такая мысль; невежественный обыкновенный человек, подверженный старости и несвободный от силы ее, чувствует недовольство, ужас и отвращение, когда он видит другого в старости. Я тоже подвержен старости и не свободен от силы ее. Должен ли я, человек, подверженный старости и несвободный от силы ее, чувствовать недовольство, ужас и отвращение, когда я вижу другого в старости? Это мне не нравилось, и когда я так думал про себя, о, ученики мои, то у меня пропадали все радость и веселье, свойственные юности. Невежественный, обыкновенный человек, хотя он и сам подвержен болезни и не свободен от силы ее», — и так далее – то же самое, что говорилось относительно старости и молодости, повторяется относительно болезни и здоровья, и потом относительно смерти и жизни. «Когда я, о, ученики, — таким образом кончается это место, — так думал про себя, пропала у меня вся жизненная радость, присущая жизни». И вот он бросил все в 26-летнем возрасте. Но почему же не делают того же самого и все богатые и знатные юноши, несмотря на все буддийские и евангельские призывы?

Все это бесплодные фантазии и мы никогда ничего не поймем в развитии монашества до тех пор, пока не признаем, что это бегство одного пола от другого могла вызвать только повальная венерическая болезнь, от беспорядочного конкубината женщин с духовенством на религиозных торжествах. В обычной жизни ему мешало естественно развившееся чувство ревности мужа к жене и жены к мужу, тоже развившееся не без причин, а как средство сохранения человеческого рода, противодействующее распространению венерических болезней. Возникшее затем при первом начале христианства, т. е. освященства, представление о святости помазанного на духовную власть духовенства и внушенное им этим населению представления, что <…………………………> для жен и дочерей, то же самое, как при обряде причащения у христиан, восприятие в себя самой божественной сущности, нарушило действие естественного чувства собственности жены на мужа и мужа на жену, и как и следовало ожидать, привело к губительным для человеческого рода последствиям. Только этим и может быть объяснен тот факт, что в обоих посвященических религиях обет безбрачия обязателен для всякого посвящаемого, а говорится смягченно, «что епископ должен быть мужем только одной жены» (Апостол Павел).

Но население заметило, наконец, что скверные болезни распространяются, главным образом, у него после служения их жен «почитаемой богине» (Венере по-латыни), по-видимому, первично отождествляемой с самой яркой звездой, всегда сопровождающей солнце, хотя потом представление о ней, как во сне, на который похоже все мифическое творчество, богиня эта стала отождествляться то с созвездием Девы, то с девой Марией, имя которой ни в каком случае нельзя переводить «горькая», как делают с еврейского, оно должно происходить от итальянского слова «Марина» – морская, так как Венера и считалась вышедшею утром из пены морских волн, что между прочим указывает на то, что культ ее первоначально возник в Мессине или в Сиракузах, где Венера, а также созвездие Девы, действительно выходят всегда из моря. Значит, заключило население, этот культ ненавистен богоматери.

Как антитезис его первоначального разврата, от него начали требовать монашеской жизни, почему автор Апокалипсиса и называет первичную византийско-ромейскую церковь матерью блудников. Само духовенство, видя, что его заболевания происходят от отдающихся им, начало считать всех женщин сосудами всякой скверны. И убегать от них, как от сатаны-искусителя. Историки-протоколисты, которых не мало и теперь, конечно, меня спросят: в каком старинном документе вы вычитали все это? А я отвечу на это, даже не ссылаясь на Апокалипсис: история народов, не освещенных соображениями общего характера о причинности ее явлений, похожа на человека без головы. Необходимо не только протоколировать, но и обдумывать все события совершающиеся и совершавшиеся в истории человечества, как естествоиспытатель обдумывает все явления происходящие и считает свое дело закончившимся лишь тогда, когда ясно понял их причинность.

А с этой точки зрения и на будущее нельзя смотреть иначе, как на восточный отпрыск византийско-ромейского апокалиптического христианства. Знаменитое дерево Будды, где получил он свое откровение, пересажено туда с балканского полуострова и дало там только новые ветви.

Картины, сохранившиеся в священных текстах о переходах Будды и его учеников с целью проповеди, много более разнообразны, чем переходы Христа в Евангелиях. Мы читаем о встречах его в вольных городах с господствующими там дворянскими родами. Из Кузинары навстречу Будде выходят Малла, царствующее семейство этого города, и издают приказание, «кто не выйдет навстречу Возвышенному, платит штраф». Из богатого Везали, самого блестящего из индийских вольных городов, навстречу Будде в великолепных упряжках выезжает знатная молодежь из дома Ликхави – одни в белых одеяниях с белыми украшениями, а другие – в желтых, черных и красных одеяниях. Увидав издали Ликхави, Будда сказал своим ученикам: « кто из вас, ученики, не видал божественной толпы тридцати трех богов, тот пусть созерцает толпу Ликхави». Кроме благородных юношей и с неменьшею роскошью выехала навстречу Будде и другая знаменитость города, куртизанка Амбапали; она пригласила Будду и его учеников на обед в свой парк и по окончании обеда подарила этот парк Будде и общине. Опять черта, сближающая его с Христом, не чуждавшимся куртизанок.

Для пополнения картины публики, собиравшейся около Будды, нужно упомянуть еще о диалектиках и о теологах разного рода, напоминающих евангельских фарисеев. Спорщики-софисты, люди как духовного, так и светского сословия, которые, услыхав, что Саман Готама живет недалеко, приготовлялись задавать ему двусмысленные вопросы и каков бы ни был ответ, запутать его в противоречиях.

И в конце этих разговоров и почитатели и побежденные противники Будды приглашали его вместе с учениками на обед: «пусть Возвышенный и его ученики пожалуют ко мне на обед».

Будда дает свое молчаливое согласие и когда на другой день к полудню обед готов, хозяин посылает к нему сказать: «пришло время, господи, обед готов».

Будда берет верхнюю одежду и чашу и идет с своими учениками в город или в деревню в дом хозяина. После обеда, при котором хозяин старался предложить самое лучшее, и при котором сам хозяин и его семейство служат гостям, и после омовения рук, хозяин и домочадцы садятся рядом с Буддой и Будда говорит им слово поучения.

Если не имеется никаких приглашений, то Будда по монашескому правилу отправляется в деревню или в город собирать милостыню.

По возвращении из обхода и после обеда наступало время если не сна, то уединенного отдыха. В тихой комнате или, еще лучше, в прохладном сумраке густого леса, Будда проводил тихие, душные послеобеденные часы — в уединенных размышлениях, пока не наступал вечер и после «святого молчания» начинались опять шумные посещения друзей и врагов — говорят его биографы (в европейской литературе).

Внешними знаками отречения от мира было у буддистов желтое монашеское платье и тонзура; отрешение от семейных связей, отказ от всякой собственности, строгое целомудрие были естественными обязанностями аскетов, следующих за сыном Сакиев.

Подобно тому, как у христиан, постригшиеся в монахи теряют свое прежнее сословие, так и у буддистов.

В одной из речей приписываемой Будде, сохранявшейся в священных текстах, говорится: «как великие реки, сколько бы их ни было: Ганг, Ямуна, Ачиравати, Сарабгу, Маги, когда они достигают великого океана, теряют свое старое имя и свой старый род и носят только имя великого океана; так, ученики, и с этими четырьмя кастами — кшатриями и браманами, вайсиями и судра: если они, согласно учению и закону, возвещенному Совершенным, отрекутся от отечества и пойдут на чужбину, то теряют свое старое имя и старый род и носят только имя аскетов, следующих за сыном Сакиев».

Один из учеников Будды походил на Иуду Искариота. Разница только в том, что он его не предал, а подослал убийц, но когда посланные подошли к Будде, на них напал ужас и трепет; он кротко поговорил с ними и они обратились к его учению; кусок скалы, который должен был раздавить Будду, упал на две склонившиеся друг на друга вершины, так что Будда только слегка ушиб себе ногу; дикий слон, пущенный против Будды в узкой улице, пораженный чарующей силой его «дружелюбного мышления», остановился перед ним и потом покорно возвратился назад. Наконец его соперник — ученик Девадатта пытался другим путем достигнуть высшего положения в общине. Он выставил пять положений, в которых требовал, чтобы монах всю свою жизнь жил непременно в лесу, тогда как Будда и сам обыкновенно жил и позволял жить вблизи деревень и городов; чтобы монах жил только дарами, получаемыми им во время сбора милостыни, и не принимать ни одного приглашения благочестивых мирян на обед; одеваться он должен только в платья, сшитые из собранных лохмотьев и т.д. Девадатта выставлял эти правила, как основание истинной строгой духовной жизни, тогда как правила Будды он считал уступкой человеческим слабостям; он старался привлечь к себе привязанных к Будде монахов, и, как утверждает традиция, сначала с некоторым успехом, хотя и кончившимся после полнейшей неудачей. Конец Девадатты был печальный.

По новейшим и очень распространенным рассказам вдруг появился адский дракон и проглотил его живого.

Такой трагический конец ученика, желавшего довести аскетизм до абсурда, был, конечно, неизбежен. Само собой понятно, что с тех пор, как появились нищенствующие монахи, должны были существовать и благочестивые богатые люди, дававшие им милостыню от своих избытков, и очень скоро должна была развиться хотя бы и не имеющая определенной формы связь между монашескими орденами и богатыми мирянами, получавшими от монахов духовные поучения.

Кажется, — говорит Ольденберг (стр. 156), — что богатых и высокопоставленных сначала было больше среди исповедников буддизма, чем бедных?

Так действительно и рисуется в легендах о первом распространении буддизма, да ведь и христианство распространялось по Европе ее князьями, не редко насильно крестившими своих подчиненных. Припомним только Владимира Святого.

Понятие о женщинах в учении буддистов кажутся как будто выписанными прямо из Четьи-Миней. И для буддиста, как и для христианских монахов, женщина представляет самую опаснейшую из засад, которую ставит искуситель людям; в женщине воплощаются все неразумно-чарующие силы, привязывающие дух к этому миру. Книги буддистов полны рассказов и размышлений о неисправимых хитростях женщин: «скрытны пути женщин, как путь рыбы в воде — гласит одна из них, для них ложь все равно, что истина, а истина все равно, что ложь».

«— Как нам, господи, — спрашивает ученик Ананда Будду, — вести себя относительно женщины?

— Избегайте вида ее.

— Но если мы увидим ее, господи, что тогда нам нужно делать?

— Не разговаривайте с ней.

— Но если, господи, мы с ней уже заговорили, тогда что?

— Тогда, Ананда, будьте осторожны».

Традиция говорит нам, что сначала в буддийские монахи, как и в христианские, допускались только мужчины, и что Будда с большой неохотой уступил желанию своей родной матери, чтобы женщины принимались тоже в монахини. «Если на рисовом поле, Ананда, которое уже созревает, начинается болезнь, именуемая ржавчиной, то не долго будет продолжаться процветание этого рисового поля; точно так же, если в учение и в орден допускаются женщины, отрекшиеся от мира, то не долго процветет святая жизнь.

Но женщины и в Индии старались помогать монашеским общинам и служили им.

В буддийских священных текстах описывается Висакха, богатая гражданка. Она, как Олимпиада в сказаниях об Иоанне Златоусте, устроила первые большие благотворительные заведения, снабжавшие приходящих в Саввати учеников Будды необходимыми жизненными средствами.

Однажды Будда со своими учениками обедал в ее доме. После обеда Висакха присаживается к нему и говорит:

«— Исполни, господи, восемь моих желаний.

— Совершенные, Висакха, слишком возвышены, чтобы исполнять всякое желание.

— Но мои желания, о, господи, позволительны и похвальны.

— Если так – то говори, Висакха.

— Я желала бы, господи, всю свою жизнь давать общине дождевые платья, давать пищу чужим приходящим монахам, кормить проезжающих монахов, кормить больных братьев, кормить ухаживающими за больными, давать больным лекарства, раздавать ежедневно рис и подарить общине монахинь купальные платья. Вот мои восемь желаний.

— Почему, Висакха, ты обращаешься к Совершенному с восьмым желанием?

— Раз случилось, что монахини обнаженные купались в реке Ачиравати на одном месте с публичными девицами, которые говорили: зачем вам, достопочтенные, ведете вы святую жизнь, пока вы молоды? Не лучше ли предаваться наслаждению? Когда состаритесь, то можете начать святую жизнь, и тогда земная жизнь и загробная — обе будут ваши. И монахини рассердились на них. Не чиста, господи, обнаженность женщины, постыдна и зловредна. Таково, господи, мое желание, а потому желаю я всю свою жизнь давать общине монахинь купальные платья.

И Будда сказал:

— Прекрасно, Висакха. Хорошо ты делаешь, что высказываешь Совершенному эти восемь желаний. Я согласен, Висакха, на твои восемь желаний. И похвалил святой Висакху, мать Мигары, таким изречением:

Полная благородной радости, раздает пищу и питье

Ученица святого, богатая добродетелями.

Приносящая дары, ради небесной награды,

Утешающая горе, приносящая радость,

Получает жребий небесной жизни.

По легкому, похвальному пути идет она.

Свободная от горестей, радостная, будет долго наслаждаться она

Наградой доброго дела в блаженном царстве небесном».

Но точно ли такие богатые женщины-патронессы могли быть в Индии, где равноправности обоих полов не было до последнего времени? Опять как будто заимствовано из Европы…

«О буддизме обыкновенно говорят, как о противнике браминизма и, притом, о таком противнике, каким было лютеранство относительно папизма. Но подобная параллель будет совершенно неудачна, если бы мы вздумали представить себе какую-нибудь единую браманскую церковь, враждебную начинаниям Будды и противившуюся ему, как обыкновенно противятся всякой новизне. В эпоху Будды, в тех местах, где он действовал, не существовало браманской иерархии».

Так говорит один из самых главнейших основателей истории буддизма — профессор Ольденберг (стр. 162), и это только дополняется нашими выводами о том, что буддизм предшествовал брамаизму, а потому и все выпадки его против браминов и их кастового устройства, являются уже подписанными задним числом и такими же бессильными, как и евангельские призывы к социальному равенству, подобно евангельскому Христу, порицающему книжников, и Будда с иронией говорит о ведийской книжной учености, как о пустой глупости.

Кто обожает песни и изречения древних мудрых поэтов и потому считает и себя мудрецом – говорит он – тот похож на человека из низшего сословия или на раба, который ставши на его место, где говорил царь, и , произнося те же слова, вообразит себя царем. Ученик верит тому, чему верит учитель, а учитель тому, что он принял от прежних учителей. «И думаю я, что речь браманов похожа на ряд слепых и тот , кто впереди, ничего не видит и тот кто в средине, ничего не видит и тот , кто сзади, ничего не видит. А если так, то не напрасна ли вера браманов».

Буддизм, как и христианство, обладал многими сектами.

«Мы не можем составить себе ясного представления о том тоне, который господствовал у монахов соперничествующих общин, — говорит Ольденберг (стр.167). – Вообще, кажется, что не существовало открытой вражды. Было обыкновенным делом, что посещали друг друга в монастырях, обменивались вежливостями и покойно и дружелюбно разговаривали о догматических положениях, хотя, само собой разумеется, что при этом дело не обходилось без интриг; для приобретения покровительства влиятельных личностей прибегали ко всяким средствам. Из духовных соперников Будды и буддистов Маккали-Гозале особенно достается. В одной из речей приписываемых Будде даже говорится: «из всех существующих тканей волосяная самая худшая – она холодна во время холода, тепла во время жары, она грязного цвета, дурно пахнет и груба на ощупь, — так, и из всех учений аскетов и монахов самое худшее учение Маккали».

Но как монахи отшельники в Европе превратились в монахов-сибаритов, так и в буддизме первоначальный аскетизм заменялся более мягкой формой. Праведная духовная жизнь сравнивается с лютней, которая издает настоящий звук только тогда, когда ее струны не слишком натянуты и не слишком расслаблены. От имени Будды рекомендуется стремление только к равновесию, к внутреннему довольству. Совершенно естественно, что подобные воззрения буддийской общины навлекли на нее со стороны прежних монашеских общин упреки в склонности к комфорту.

Как это говорится в джайском стихотворении, опубликованном Лецманом :

«Ночью спать на мягком ложе,

Утром выпить хорошо,

В полдень есть, и к ночи выпить

С сладеньким во рту уснуть –

В заключенье искупленье

Ловко выдумал Сакие».

Одним словом, одежда разная, а внутреннее содержание тоже, что и в Европе.


назад начало вперёд


Hosted by uCoz