Н.А.Морозов / «Христос». (9) «Азиатские Христы.» / Часть II


Глава XIII
Волшебная сказка о перевоплощенце Будителе.

 

Дадим прежде всего краткую схему предстоящего предмета изложения, которое послужит нам как бы географической картой для предстоящего путешествия по почти непроходимым зарослям человеческих фантазий, в которую мы здесь тоже попадем, как и предшествовавших наших исследованиях.

Прежде всего отметим, что буддизм распространился исключительно по внутренней и восточной Азии и граничит с магометанскими странами. К нему причисляло себя в начале века около 40% верующих лиц, как об этом свидетельствуют статистические данные, собранные около 1900 года.1

Слово «буддист» значит просто «пробужденец» или «прозревший», в смысле просвещения. И оно одно еще ничего не говорит об имени основателя буддизма, т. е. пробужденства. Но, конечно, никакая сложная религия или даже просто ее обрядность не упала прямо неба, а возникла эволюционно, ведя свое начало от какого-нибудь выдающегося человека, который в действительности проповедовал почти всегда совсем не то, что выросло потом с течением веков на его могиле и распространилось далеко от места его жительства. Конечно, и он имел какое-нибудь прозвище, но оно давно сменилось совсем другим, как это мы видели и у христиан, имя которых по-гречески значит «помазанники», т. е. посвященные в тайны божественных знаний, и у магометан, имя которых значит «достославные».

«Помазанники» объявили своим первоучителем некоего «Помазанника», по-гречески Христа, прибавив к нему это прозвище «Спаситель» — по-еврейски Иисус; «достославные» объявили своим первоучителем некоего «Достославного», прибавив к нему прозвище Отец Мироздания — Абул Козем по-греко-сирийски,2 а «пробужденцы» повели свое происхождение от некоего пробужденца, по-санскритски Будды (от корня будить, одинаково как и корни множества других санскритских слов со славянскими словами того же значения).

Как в двух предшествовавших религиях, они дали своему пробужденцу также и другие прозвища, например, Гаутама-Будда и Могучий Мудрец-Сакья-Муни — в поэзии пробужденцев. Но это же слово Сакья — Могучий, послужило и для определения его рода: он, — вывели отсюда толкователи, — был из рода «Могучих», а отцом его был не иначе как Судходана. Матерью его была «Чудесная Сила» (Майя по-санскритски, но очень созвучно с матерью Христа — Марьей), а город, где он родился, называется «Воздушный город» (Капила Васту), и потому понятно, что несмотря на все поиски археологов его до сих пор не могли найти на земле, хотя и сочли возможным читать это имя Канила-ватта и переводить красное место и хотя «китайские пилигримы» и видели хорошо его развалины, как раз около времени, когда должен был жить Могучий Пробужденный (около V—VII века до Рождества Христова).

В конце концов признали, что этот город должен находиться не иначе, как на север от реки Ганга, что прирожденное прозвище основателя «пробужденцев», данное ему матерью, было «Достигший своей цели» (Сидхарта), а потом его начали называть: Блаженным, Учителем, Покорителем, Благословенным, Владыкой Мира, Всеведущим, Царем Справедливости и т. д.4


1 Рис-Дэвидс, Буддизм, глава 1.
2 Козем или Касим — есть только вариация греческого слова Космос, т.е Мироздание.
3 Ольденберг, Будда, стр. 98 русского перевода, 1897 г.
4 Оставляя для ослепления самих себя, а также и читателя ортодоксальные историки постоянно оставля.т их без перевода и потому пишут вместо нашего, в том же порядке: Сугата, Сатха, Джина, Багава, Локо-Натха, Сарваджия, Дхарма-Раджа и т.д.

Мы видим, что с точки зрения точной положительной науки личность основателя буддизма настолько же мифична, как и жизнь «евангельского Христа». И подобно тому, как миф о «Христе» в течение средних веков отодвинул сцену своего рассказа в другую сторону и отнес, исказив до неузнаваемости все события вспять на триста с лишком лет до действительного возникновения христианства при римском императоре Юлиане Философе (361—363 гг.), так и миф о просветленном — основателе буддизма, мог сильно дислоцировать сцену первичного возникновения этой религии и заменив почти вполне реальность фантазией, перенести все вспять на много столетий до того времени, когда действительно возникла эта религия.

С этой точки зрения интересно пересмотреть все наши первоисточники.

Главным из них считается санскритская Лалита Вистара,5 т. е. доводящая жизнь «Могучего Мудреца» лишь до того времени, когда он выступил по другим рассказам в роли публичного проповедника. Написана она частью прозой, частью стихами, и полна вычурных измышлений о рождении и искушении «пробужденного». Но время ее возникновения определить невозможно, и даже можно заподозрить, что она написана была сначала по-тибетски, и потом уже ее санскритский перевод, который Фуко относит без серьезных доказательств к VI веку нашей эры, был выдан за оригинал, а тибетский подлинник — за перевод.

Вторым основным документом является китайская «Книга Великого Отречения»,6 излагающая отказ «Пробужденного» от своего дома и семьи. Она тоже без всяких веских причин отнесена историками к VI веку нашей эры.

А третьим и четвертым основными документами являются «Заметки о жизни Сакьи» из «Тибетских авторитетов» Александра Чома и «Тибетская биография Сакья Муни», найденная Антоном Шифнером и написанная буддийским ученым монахом Ратна Дхарма-Раджа в 1734 году нашей эры. Первый документ весь основан на Лалите Вистаре, а конец второго повторяет, кроме того, и часть «Книги Великого Отречения».


5 Рис-Дэвидс, стр. 14.
6 Рис-Дэвидс, стр. 15.

Таким образом и сама «Лалита» и «Книга Великого Отречения» оказываются фактически тесно связанными с произведением Ратна-Дхарма-Раджи, написанным в 1743 году нашей эры. А промежуточных заимствованных документов на протяжении от VI века, куда относят «Лалиту» и «Книгу великого отречения» нет… Но не следует ли из этого, что и обе они писаны не ранее XVI века? Ведь иначе по уже изложенному мною закону размножение общеинтересных и в особенности религиозных рукописей с каждым годом в геометрической прогрессии до полного насыщения читающих, «Лалита Вистара», если она действительно принадлежала VI веку нашей эры, обнаружилась бы теперь по крайней мере в сотнях рукописей, как это было, например, с Библией перед ее напечатанием.

Но кроме этих, найденных еще в XIX веке, тибетско-китайских документов, нашлись к началу ХХ века несколько других. Так, в Индокитае, в Бирмане был найден Бигандетом манускрипт на бирманском языке 1773 года, т. е. лишь на 39 лет позднее вышеописанного, найденного Антоном Шефнером в Тибете. Бигандет назвал его Маллалинкара Вутту, и счел бы не за подлинник, а за перевод неизвестного в подлиннике сочинения на палийском языке, и издал в 1858 году по-английски. Оно совпадает во многих местах слово в слово с «комментарием к Джатаке», относимом без особых доказательств к V веку нашей эры, что при отсутствии промежуточных рукописей тоже невозможно по закону размножения общеинтересных манускриптов с каждым годом в геометрической прогрессии. Таким образом и сам «Комментарий к Джатаке» не может считаться написанным ранее XVII века и скорей всего подложен.

Палийский текст Этого «Комментария к Джатаке» был «открыт» на Цейлоне, как и постоянно происходит при подлогах древних документов уже позднее его перевода, и первая часть его была опубликована на английском языке Рис-Дэвидсом под названием «Буддийские Рождественские рассказы».

Он включает в себя дословно почти всю жизнь Гаутамы, как таковая передана Торнером.

Следующий пример прекрасно иллюстрирует ценность этих источников. По сингалезским рукописям, он делает чудеса луком, который тысяча человек не могли натянуть, причем жужжание тетивы было слышно на семь тысяч миль. Он в совершенстве владел восемнадцатью искусствами, хотя никогда не имел учителя и был одинаково хорошо знаком со многими другими науками. А рассказы «Лалиты Вистары» в переводе Фуко еще вычурнее и чудеснее.

Палийский рассказ о смерти Гаутамы, «из второй Питаки». Он называется «Махапариниббана Сутта».7


7 Полное издание его опубликовано профессором Чайлдерсом.

Этот источник относят ко времени той эпохи, когда Патна стала важным городом, а почитание мощей в буддийской церкви стало всеобщим. Он преувеличивает события, будто бы случившиеся после смерти, и большинство длинных проповедей, которые он влагает в уста Гаутамы перед его смертью, явно является сочинением автора рассказа.

Основною литературою по индийскому буддизму являются так называемые «Собрания» (Питаки). Из них Никайя Питаки (Собрание Постановлений) издана по-палийски профессором Ольденбергом.

Сутта-Питака (проповеди для мирян) издана в одной части профессором Рис-Дэвидсом и Д. Эстлин Карпентером, а в другой части Тренкнером и Чалмерсом. Затем идут смешанные рассуждения. Сборник стихов, изданный в 1855 году проф. Фаусбедлем в Копенгагене, переведенный Максом Мюллером в 1881 году.

«Песни восторга» — восемьдесят два коротких лирических стихотворения, сто десять извлечений, начинающихся словами: «Так сказал Благословенный». Сборник семидесяти дидактических стихотворений, переведенных в 1881 году Фаусбеллем в его «Сутте Питаки».

О небесных жилищах. О бестелесных духах. Стихотворения монахов. Стихотворения монахинь (№№ 8 и 9 изданы Обществом палийских текстов).

Джатака. — Пятьсот пятьдесят рассказов, сказок и басен, важнейшее собрание сохранившегося теперь фольклора. Английский перевод издан Рис-Дэвидсом. О силах и знания и разумения, которыми обладают буддийские Арахаты. — Ападана. Рассказы о буддийских Арахатах. Будда-ванса. — Краткие жизнеописания двадцати четырех предшествовавших Будд и Гаутамы. — О качествах духа. — О спорных вопросах. — О взаимодействиях характера. Издана для Общества палийских текстов. И, наконец, «Книга происхождений». — О причинах бытия.

«Существует, — говорит Рис-Дэвидс (стр. 24), — ошибочное представление относительно громадного объема перечисленных сочинений. Так, Спенс Гарди говорит: «по объему Питаки превосходят все западные писания», а сэр Кумара Свами говорит об «обширной массе оригинальных сочинений, в которых, независимо от комментариев, включены учения буддизма». Но это сильно преувеличено.

Сосчитав слова на девяти страницах нашей Библии, я нашел, что, за исключением апокрифов, она содержит до 950 000 слов. Число слов в первых 221 стихе Джамма-пады, составляющих хороший пример для остального, равняется 3 001. Поэтому 431 стих этой книги должен содержать менее 6 000 слов. По Перечню Торнера, Джамма-пада написана на пятнадцати листах, а все три Питаки на 4 382 листах приблизительно того же формата. Это составит для всего текста 1 752 800 слов. Таким образом, буддийские писания, со включением всех многочисленных повторений и всех книг, заключает в себе не более двойного количества слов нашей Библии, а без повторений даже менее ее.

С этим вычислением Рис-Дэвидса, сделанным в 1900 году и должен примириться читатель, ожидающий грандиозной, но никому не ведомой браминской литературы…

Как иллюстрацию при этом прибавим, что вплоть до начала XVI века нашей эры, когда прибыли туда европейцы, единственным материалом для письменности, могли там быть только древесные листы, высушенные как в наших гербариях. Но сам читатель понимает, что ломкость этого материала не мола способствовать их долгому сохранению и потому и никаких подлинных письменных документов ранее европейской эпохи (т. е. до XVI века) там нет. Из буддийских построек монолитные «Столбы Асоки», распространителя буддизма в Индии, не дают пока возможности определить их время, так же, как и Руанвелийская топа в 30 сажен высотой на о. Цейлоне и пещерные храмы в разных местах Индии. А все постройки браминского периода, сменившего буддийский (как и в Европе по нашим исследованиям тримуртное христианство предшествовало апокалиптическому, к которому относятся и библейские мессианские пророки — Исайия, Иееремия, и др.), призваны уже индиологами за более поздние средневековые, например, знаменитая Чагонатская, построенная в 1198 году, да и другие, относительно которых есть точные сведения, оказываются не ранее XI—XII века.

 

1. Верую во единого бога отца Вседержителя, творца неба и земли, видимых же всех и невидимых.

2. И во единого господина нашего Спасителя Христа, сына божия, единородного, иже от отца рожденного прежде всех в век, света от света, бога истинна, рожденного, не сотворенного, единосущного отцу и через него все произошло, нас ради людей и нашего ради спасения сошедшего с небес и воплотившегося от духа святого, от Марии девы, вочеловечившегося, и снова грядущего со славою судить живых и мертвых, его же царству не будет конца.

 

Таковы два первые параграфа христианского символа веры, единственные, которые могли быть установлены на Царь-Градском Соборе 381 года, так как Никейский собор 325 года не мог ввести параграфа о Спасителе-Христе, легенда о котором создалась лишь после Ромейского императора Клавдия Юлиана Философа (331—363), так сильно напоминающего и Александра Македонского поздних греческих сказаний, и Миц-Римского Великого царя Мессию (Рэ-Мессу-Миамуна) египетских иероглифов, и даже библейского Спасителя-Пророка (Иисуса Навина), особенно если соединить сказания о нем с евангельским мифом о спасителе Христе и с повествованием в Житиях святых о Великом царе (Василии Великом) как основателе христианского богослужения. Об одинаковом происхождении последних мифов я уже говорил, а об отождествлении Великого Царя (Василия) с Юлианом и с Александром Македонским я долго стеснялся даже и намекать читателям, считая, что почва к этому еще не достаточно была подготовлена мною. Теперь же я могу указать, что Клавдий Юлиан очень похож на мифического основателя астрономии Клавдия Птоломея. Первые прозвища обоих, имеющиеся в нашем распоряжении – латинские, и значат: хромые; а из вторых прозвищ Юлиан значит Солнечный и при нем, как я уже показывал, был установлен официально а не при мифическом Юлии Цезаре) солнечный (юлианский) календарь с длиною года в 12 месяцев, соответствующих прохождению солнца по 12 птоломеевым созвездиям Зодиака. С евангельским же Христом сближают его и 12 посланников последнего, аналогичные 12 созвездиям Зодиака, из которых один – Иуда-Скорпион стал отступником, т. е. основателем иудейства, не признающего Христа за бога. Как Христу приписывается в Евангелиях 33 года жизни, так и Юлиану (от 331 до 363 г. включительно), причем как евангельский Спаситель проповедовал 3 года, так и Солнечному царю (Юлиану) дают три года царствования (361—363). Как евангельский Христос был прободен будто бы копьем римского воина во время распятия, так и Юлиан был, — говорят нам, — поражен копьем невидимого духа (а по более благоразумным сказаниям собственного воина) в походе в Южную Азию, когда он был уже в Месопотамии за рекою Тигром, т. е. по направлению в Индию, что в богатом воображении его последующих жизнеописателей легко могло превратиться в тот невозможный по условиям местности поход Александра Македонского, карту которого я повторяю здесь,8 отметив, что азиатские границы, приписываемые этой картой его империи, тождественны уже с границами Оттоманской империи в XV веке, так что и походы Македонского «Храброго Воина» (что значит имя Александр географически вычерчены не ранее XV века, когда названия некоторых местечек внутренней Азии стали уже известны в Европе. Как Александр Великий был учеником мифического отца всех наук Аристотеля, так и Юлиан – в одно время был и Храбрый воин (т. е. Александр по-гречески), так и ученый философ. А в биографии Христа, считая этот термин просто за «помазанника божия», эти две специальности мы видим сначала разделенным, как у двуликого Януса, по двум Иисусам-пророкам. Военная доблесть полностью передана Иисусу Навину – полководцу Моисея, а ученая Иисусу Христу, божественному философу.


8 См. Христос, кн. VI, стр. 578.

Мне скажут, конечно, что «Великий Храбрый Воин» не ходил в Галлию как Юлиан, но это возражение устраняется легко: галльский поход Юлиана апокрифирован его двойнику Юлию Цезарю, наполовину списанному и с Констанция Хлора, а в биографии Александра поход на латинские народы остался, как война с «греками», нелепая уже по одному тому, что сам он называется затем предводителем греков в борьбе с персами.

А если меня спросят, каким же образом отношу я здесь убийство Юлиана к 363 году, когда по моим же астрономическим вычислениям столбование евангельского Христа было 21 марта 368 года, то и на это ответ чрезвычайно прост: я дал здесь (как и в моих предшествовавших таблицах) традиционную хронологию событий IV века нашей эры, которая не могла быть мною проверена астрономически. Представьте себе только, что времена царствований первой половины IV века сдвинуты вспять на пять лет и вы получите полное согласие всей биографии Юлиана с моими астрономическим вычислениями. А что значит для старинного хронологиста сдвиг на 5 лет, когда он с полной готовностью сдвигал годы не только на сотни, но даже и на тысячи лет?

Все эти соображения, начиная от цитирования первых двух параграфов символа веры и кончая отождествлением основателя христианского богослужения с императором Юлианом, превращенным из основателя христианского богослужения и отступником от арианства, в отступника от бывшего, будто бы, уже за триста лет до его времени христианства (хотя сами теологи признают, что христианская литургия была установлена впервые именно в его царствование), имеют прямое отношение к предмету этого отдела моего исследования.

Мы видели сейчас, что второй параграф символа христианской веры нам гласит: «верую в спасителя-Христа, рожденного прежде всех веков, единосущного творцу миров, сошедшего с небес и воплотившегося (т. е. получившего тело) посредством святого духа (т. е. дуновения) и вочеловечившегося от девицы Марии. И снова грядущего (в человеческом же теле) со славою судить живых и мертвых». А в апокалипсисе сказано сложнее, чем тут и обещан еще вторичный приход Христа на земное царство за тысячу лет до конца мира:

«Увидел я, — говорит Иоанн (Апок. 20, 4—18) — престолы и сидящих на них, чтобы судить, и души обезглавленных за проповедь Иисуса и божьего слова, которые не поклонялись изображению Зверя (империи) и не приняли клейма его на свою руку. Они ожили и царствовали с Христом тысячу лет. Это первое воскресенье. Блажен и свят имеющий участие в первом воскресении, над ним не имеет места вторая смерть…» «Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из своей темницы и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли Гога и Магога (вероятно, гуннов и монголов) и собирать их на войну, число их как песок морской…» «Но ниспал огонь с неба и пожрал их». «И море, и ад, и смерть отдали мертвых, которые были в них и судим был каждый по своим делам».

Что же мы здесь видим? Христос, — говорят нам, — воплотился в девице Марии, она же по-русски Марья, а в греческой классической мифологии Майя, олицетворенная звездой в созвездии Плеяд. Она была, — говорят, — дочь Атланта, поддерживающего на своих плечах всю землю, т. е. державного царя, как и изображались древние монархи на рисунках с жезлом в одной руке и земным шаром в другой. Она, по греческим источникам, родила девицею от бога богов Зевса сына Гермеса, первоначально ходившего среди пастушек хорошеньким аркадским пастушком со свирелью, а потом ставшего богом изобретений и открытий. А по греко-египетским источникам он стал Гермием, трижды величайшим, олицетворявшимся как и евангельский Христос, в виде месяца, изобретателем письмен, искусств и наук, особенно же теософского учения и герметической философии (т. е. будто бы смысл средневековых суеверий), которые были открыты в XV веке в виде 14 латинских трактатов, под общим названием Пэмандра.9


9 Первое греческое издание было только в 1854 году, а латинский псевдо-перевод (на деле же оригинал) был издан Марсимом Фицином в 1471 году. Как и всегда, вслед за находкой латинского произведенного, выданного за перевод с утраченного греческого оригинала, был «открываем» другим лицом и сам оригинал, а в этом случае даже на безграмотном греческом языке.

Мы видим отсюда, что и миф о Гермии, Трижды величайшем, есть только один из мифов о Христе, и потом не удивляемся, что мать его Мария (первоначальное имя которой, вероятно, было Марина — морская дева, т. е. наяда, символ созвездия Девы, выходящего в Сицилии из волн Средиземного моря) попала снова на небеса в виде звезды Майи и Плеядах, и так же стала богиней весны, превратившись в месяц май. Но вот другое несравненно более замечательное для современного историка-исследователя совпадение, родившееся будто бы в ущелье Малайских гор и проповедовавшего в Средней Азии «воплощенца» Будды (т. е. будителя) Гаутамы, волшебная сказка о котором носит все черты дальнейшего развития евангельского мифа о воплотившемся Иисусе. Приписать ей независимое происхождение совершенно невозможно, даже и в том случае, если вы не согласитесь с изложенным мною в предшествующей главе законом возникновения всех распространенных сложных философий и сложных мифов в одном пункте земного шара и в одной человеческой голове, откуда они несутся на крыльях человеческого слова повсюду, где их могут воспринять по направлениям наименьшего сопротивления.

Подробности этой волшебной сказки о Будде-будителе я дам далее в сравнении с евангельской легендой, а теперь только отмечу, что ее проникновение из Царь-Града в Тибет и даже в Индокитай и во все другие места, где существует буддизм, вполне согласуется и с историческими документами, как только мы отбросим представления о глубокой древности Азиатских религий.

Стремление на восток Азии и особенно в Индию, о богатствах которой в средние века рассказывались чудеса, было вообще присуще средневековым ромейцам-византийцам. Сама легенда об Александре Македонском (действительно ли она миф об императоре Юстиниане с его походом за пределы Месопотамии или легенда о ком-нибудь другом) показывает, что воображение ромейцев было устремлено в Индию и приведенная мною в III томе легенда об обращении в христианство индийского царевича Иоасафа, сыном Ламы (Бар-ламом по-еврейски) заслуживает особого внимания.

А относительно того, что ученые ламаизма и буддизма, не говоря уже о брамаизме, не является у индусов с незапамятных времен, не стоит даже приводить доказательств. Ведь их распространили в Индии только англичане, сделав общеизвестным путем печатного станка такие сложные мифы, о которых до тех не знал ни один индийский ученый, и которые могли быть написаны лишь в недавнее время, когда европейская теология-теософия уже широко распространилась по Деканскому полуострову.

Комбинируя между собою разрозненные сведения о первом проникновении буддизма в Среднюю Азию, нам проще всего приходится руководиться сначала географическими, а потом филологическими данными.

Географические данные прекрасно обнаруживают нам древние дороги походов и караванов, в виде и сих пор текущих рек, русла которых показывают нам ясно, что почти таковы же они были и с незапамятных времен, лишь очень медленно подмывая, благодаря вращению земли, свой правый берег и потому слегка передвигаясь в этом направлении. «Умершие реки», от которых теперь остались лишь одни сухие русла, настолько редки и незначительны, да и мало годны для объяснения каких-либо отживших путей сообщения на земной поверхности, что о них не стоит и говорить при наших соображениях о путях культуры в исторические времена. И как теперь по линиям железных дорог мы знаем основные пути экономической жизни и культуры, так и в древности мы можем определить их по течению рек.

Ведь было бы детски наивно думать, что целые армии, хотя бы и состояли они лишь из нескольких сот человек, могли без географических карт проходить целые страны, особенно с неведомыми языками. Раз в сильную метель и осенью, когда все прежние, летние дороги засыпаны в средней России снегом, а новых еще не проторено, один крестьянин, хорошо знавший с детства всю окружающую местность, вез меня на станцию железной дороги. Как было узнать, в каком направлении мы едем? Я говорю ему, что едем в обратную сторону, потому что ветер, который дул мне в правый бок, теперь дует в левый. А он не обратил сначала внимания на направление ветра и попав на какую-то дорогу, привез меня обратно, откуда мы выехали.

Но в еще худшем положении находились древние армии, которые не имея географических карт, не знали даже и направления тех стран, куда они шли. Но если бы они и шли даже по компасу, то как они могли заранее знать, не встретят ли на пути непроходимых гор, или безродных степей, где умрут от жажды и голода? Идя по руслу рек, они по крайней мере могли быть уверены, что всегда найдут воду и очень вероятно человеческие поселки, у которых могут захватить силою оружия съестные припасы. Так географические данные показывают нам, что первая умственная культура, как и первые торговые караваны и первые отряды завоевателей должны были проникнуть из Великой Ромеи через Антиохию, которой недаром приписывалось огромное значение, как столице Селевкидов, со времени поселения в ней Селевка Победителя, начальника конницы и Александра Македонского, будто бы еще около 220 года начала нашей эры, по традиционному счету.

Но если мы отождествим Александра с Юлианом, то, приняв по той же традиции, что династия Селевкидов царствовала в Антиохии около 259 лет (от –323 до –64 года) и что Юлиан, по той традиции, умер в 363 году, приходим к выводу, что они окончили свое существование в 622 году, т. е. как раз в год Геджры, когда отклики метеоритной катастрофы в Красном море отделили агарян от европейской части Великой Ромеи и тогда вместо покорения Антиохийского царства Селевкидов Римом выйдет их завоевание Миц-Римом, как называется у средневековых евреев Египет.

Происходит сдвиг хронологии на 686 лет, и все эти Селевки и Антиохи якобы царствовавшие до начала нашей эры, окажутся там вассалами Великой ромеи, так что Антиох Сотер (405—425) придется на царствование Феодосия II (408—450), Антиох Великий (464—499) на царствование Льва Великого (457—474) и Антиох Эпифан (511—523) на время Юстина I (518—527), и бывшее при нем восстание мессианцев Молотов (Маккавеев по европейски, 519 г.) на второй год царствования Юстина (и интересно, что молотами (мартеллами) назывались и франкские каролинги, из которых наиболее известен Карл Мартелл (638-741).

Но настаивать на правильности только что приведенной хронологии селевкидов, как основанной на ничем не подтвержденной исторической традиции на недостаточно обоснованном предположении, невозможно даже и допустив, что правильна моя догадка о том, что миф о Александре Македонском относится к царю философу и полководцу Юлиану. Да и моя цель в настоящее время совсем другая: показать, какими путями арианское и евангельское христианство по географическим соображениям могло проникнуть в Южную и внутреннюю Азию и принять там формы буддизма. Ответ на это получается: таким же путем, как походы, приписываемые Юлиану и в мифах Александру Македонскому.

А на вопрос о том, когда мог брамаизм прийти в Индию с его санскритской литературой, может быть только один: пришел он безусловно с Балканского полуострова, так как санскритский язык, как я уже показывал в III томе, есть смесь славянских слов индийских окружающих наречий, как видно при простом просмотре его словаря. Такая смесь трех европейских языков могла произойти только на Балканском полуострове, где она существует и до сих пор, а временем распространения вероятнее всего приходится признать IX век, когда Кирилл и Мефодий переводили Евангелий на славянский язык. И началась и в западной и северной Европе христианская миссионерская горячка.

Так слово Будда, вернее Буда, тоже несомненно славянское и значит: Будитель и лишь с натяжкой Пробужденный. Но будят людей только от сна, а потому и профессионал такого занятия должен так же уметь и усыплять людей по произволу, то есть быть гипнотизером. Считать такое имя (в его начальном происхождении) за фигуральное, в смысле умственного пробуждения, значило бы уж слишком осложнять первобытную символистику, тем более, что для этого нет совершенно никаких причин. Ведь все мы знаем, что гипнотические внушения составляют неотъемлемую принадлежность индусских и тибетских религий, без ясного понятия о которых нельзя даже и приступать к их изучению.

Они же были принадлежностью и первичного мессианского культа в Великой Ромее, как не трудно видеть из описания чудес Моисея перед целым нападением Миц-Рима, и даже из описания евангельских чудес царя Иудейского. Но эти грубые приемы гипнотических усыплений и пробуждений с нагрузкой головы усыпленного всякими галлюцинациями, были истреблены в конце средних веков в христианских странах самою церковью и светской властью. Их подвели, наконец, под сношения с врагом человеческого рода – сатаною, так как монополизации их в руках «посвященных» приводила к губительным последствиям всего общества и даже для собственного существования церкви. Ведь каждый ее вожак мог употреблять такие средства против других, и в результате подобных и, конечно, основанных на фактах соображений, черная магия (то есть черное могущество гипноза) было объявлено колдовством, ненавистным для бога и всех его святых и настолько уничтожено к эпохе возрождения, что долгое время нельзя было даже приступить к его научному исследованию с психологической точки зрения. Но вот теперь реальная наука осветила для нас эту темную сторону человеческой психики, и низвела явления гипнотического внушения к галлюцинациям того же порядка, как и сновидения во время сна, но только без привычных для нас сонных симптомов, то есть недвижимости тела и бесчувственности его: к событиям внешнего мира, и вместе с этим мы получили возможность рационально исследовать и те религии Азии, где гипнотические приемы практикуются и теперь, давая нам возможность установить по сохранившимся отрывкам старинных европейских сказаний и то, что происходило в первичном арианстве и христианстве в странах средиземноморского этнического бассейна.

Посмотрим же на то, что и теперь совершается в Азии, чтобы легче выяснить, затем, и происходившее когда-то в Европе.


назад начало вперёд


Hosted by uCoz